Константин Градов – Расказачиванию не бывать! Откат (страница 18)

— Он здоровый!

— Он вчера был здоровый.

— Так и нынче!

— Нынче он у вас на руках, а вчера шёл сам.

Она заплакала. Кругом собрались.

Я подошёл. Женщина уже держалась за борт; вокруг ждали только моего кивка.

— Как фельдшер велел.

Я пошёл дальше.

Игнат велел переложить узлы с одной из прочих подвод на соседние. Старшего мальчика уложил туда отдельно от лазаретных и от уже горячих; мать с младшим ребёнком посадил рядом и отдал ей своё одеяло. Смотритель стоял тут же и не возразил.

На следующем привале возчики сперва спросили Игната, можно ли подсадить старика, и только потом обернулись ко мне.

— Хочу вам сказать, — начал он вечером тридцатого, подойдя ко мне у костра. — Меня позавчера послушались двое. Нынче — семеро. Завтра, если так пойдёт, послушаются все.

— И что?

— И то, что я хочу знать заранее, где вы меня остановите.

— Зачем мне вас останавливать?

— Затем, что я скажу «нет» тогда, когда вам будет нужно «да». — Он сел на корточки, взял прутик и пошевелил угли. — Так бывает всегда. Не со зла. Просто у вас счёт по вёрстам, а у меня по койкам, и однажды эти два счёта разойдутся.

— Разойдутся — скажете мне.

— Скажу. А если вы прикажете обратное?

Я подумал.

— На подводах и у больных — ваше слово последнее. Кого пускать, кого отсадить, кому воду отдельно — вы. Я не отменю, даже если это будет мне поперёк.

— А где ваше?

— Куда ехать, когда трогаться, кто идёт впереди. Тут вы мне не указ, даже если ваши койки против.

Игнат поглядел на меня через костёр.

— Это сейчас легко говорится.

— Сейчас и говорим. Потом будет некогда.

Он бросил прутик в огонь и подтянул лямку сумки.

— Годится.

С овсом всё это время выходило иначе.

Пахомов не ушёл в первую ночь — Тимофей ошибся, а я угадал, и радости мне это не принесло. Он шёл со всеми, ставил свои девять подвод в обоз, соблюдал интервал и очередь на воду и держался безупречно вежливо. И овёс никому не выдал ни разу.

К утру тридцатого на сорок подвод у нас числились сорок четыре коня: сорок в упряжи и четыре сменных.

Днём пал старый упряжной. На его место поставили одного сменного. К вечеру захромали ещё три, и Тимофей выпряг их, поставив вместо них трёх оставшихся сменных. После этого годных под замену не осталось вовсе.

— Пахомов.

— Слушаю вас.

— Дай овса тем, кто слабеет.

— Не дам.

— Кони станут — станет и твой овёс.

— Мой овёс никуда не денется, — сказал Пахомов. — Он в мешках.

* * *

Налетели тридцать первого, в шестом часу утра, на хвост.

Их было немного — я после насчитал следов на два десятка коней, — и шли они не воевать, а брать: срезать хвост, взять подводы и уйти. На растянутую, сонную, беспорядочную колонну этого хватило бы с избытком.

Гаврила лежал в арьергарде с винтовкой вместо пулемёта.

Льюис висел у него за спиной пустой, а в руках была винтовка. Ремень пулемёта оттягивал плечо зря.

Он выстрелил первым — не по всадникам: три сигнальных выстрела с промежутком, как было условлено.

Три выстрела значили: хвост. На третий Архип увёл за левый вал четырёх возчиков, которых заранее выбрал Тимофей.

Поручик развернул девятнадцать винтовок поперёк дороги — не в цепь, а за подводами: там выздоравливающие не разбегутся. Тимофей повёл голову колонны дальше. Передние телеги не встали, и хвосту осталось куда подтягиваться. Игнат свернул лазаретные подводы влево, за придорожный вал.

А Мишка побежал вдоль и стал кричать номера.

— Двадцать вторая, подтянись! Двадцать третья, не стой! Двадцать шестая, Пантелей, гони!

Двадцать вторая дёрнулась вперёд. Пантелей на двадцать шестой ударил вожжами прежде, чем Мишка успел крикнуть второй раз.

Бой продолжался минут двенадцать.

Три прочие подводы не успели подтянуться за последнюю палку. Налётчики добрались до них прежде арьергарда: у двух убили возчиков, третий успел скатиться в канаву. Подводы развернули назад.

Потом наскочили на хвост, нарвались на залп с близкой дистанции от поручиковых выздоравливающих, потеряли двоих и отвернули. Попробовали слева, вдоль вала, — и там их встретил Архип с четырьмя возчиками. Архип положил переднего с пятидесяти шагов, а остальные не полезли: за валом не видно, сколько там.

Потом обошли вправо и прошли вдоль колонны шагов на триста, обстреливая с ходу.

Я был в это время у середины и видел всё сбоку. Они шли наметом, вдоль обочины, и стреляли не целясь — просто в сторону подвод, чтоб гнать. Возчики пригибались и гнали. Кони шарахались от выстрелов, но с дороги не сходили, потому что слева был вал, а справа канава.

Срезали двух коней у прочих подвод. Первый упал сразу и потащил подводу боком, второму перебило ногу. Матвей с двумя возчиками перерезал постромки и стянул обе телеги за вал; второго коня после боя пришлось добить.

Ранили возчика тридцать первой — в спину, навылет.

Налётчики ушли с тремя подводами, взятыми за хвостом.

— За ними? — крикнул Мишка.

— Нет. Колонне идти.

Тимофей ничего не сказал. Только поглядел назад, туда, где стояла его последняя палка.

Никто никого не разбил. Мы не гнались — гнаться было не на чем и не с чем. Убитых возчиков положили поверх груза на соседние подводы; груз с двух обезлошадевших телег раскидали по остальным. Порожние телеги привязали следом за упряжными.

Поручик нашёл меня, когда всё кончилось. Он был бледный и очень собой доволен, и старался этого не показывать, и оттого выходило заметнее.

— Мои двоих положили, — сказал он. — А ведь сами ещё из выздоравливающих.

— Ваши стреляли хорошо.

— Они не стреляли хорошо. Они стреляли залпом, потому что я скомандовал залп, и три четверти промазали. — Он вытер лоб. — Но девятнадцать винтовок грохнули, будто сотня. Те не стали разбираться.

— Это и было нужно.

— Я, признаться, думал, что они у меня побегут.