Константин Градов – Мытарь 1 (страница 7)

Проблема: реальный торговый оборот не растёт так. Он колеблется — урожайный год, неурожайный, цены на зерно скачут. А суммы мыта у Дрена росли линейно. Это значит, что суммы определялись не от оборота, а произвольно. Дрен просто брал столько, сколько считал нужным, и прибавлял каждый год чуть-чуть, чтобы выглядело правдоподобно.

Профессиональная работа. Не гениальная, но аккуратная. Он не жадничал. Не просил слишком много. Не привлекал внимания. Двенадцать лет подряд — без единого вопроса.

Потому что вопросы задавать было некому. Мытарей нет. Казначейство далеко. Барону удобно — платит, забывает до следующего года. Всем хорошо. Кроме казны.

Последняя деталь. Расписки подписывал не только Дрен. На каждой стояла вторая подпись — управляющего имением. Не барона, а именно управляющего. Это означало, что деньги передавал управляющий, не барон лично. Барон, вероятно, даже не видел Дрена — просто подписывал тетрадь, когда управляющий говорил «заплатили».

Управляющий. Тот самый, которого я вчера видел в зале — седой, с тяжёлым взглядом, стоял рядом с бароном. Знал ли он о схеме? Был ли в доле? Или просто выполнял распоряжения?

Деталь. Возможно, ничего не значит. Возможно — след.

Я аккуратно собрал расписки. Положил обратно. Точный порядок запомнил.

К концу дня соглядатай начал нервничать. Я видел это по мелочам: переступал с ноги на ногу, дважды выходил и возвращался, один раз посмотрел на мои записи через плечо. Записи были на языке, который он понимал, но почерк я намеренно делал мелким. Привычка из ФНС — рабочие заметки пишутся так, чтобы читать мог только автор.

Я работал. Выписывал суммы, даты, имена. Сопоставлял доходы имения из хозяйственных тетрадей с суммами, которые забирал Дрен. Строил таблицу — грубую, без электронных таблиц и калькулятора, на бумаге, столбиками.

Соглядатай не выдержал.

— Вы что-то ищете, — сказал он. Не вопрос.

— Я изучаю документацию, — ответил я, не поднимая головы. — Мне разрешили.

— Барон разрешил читать. Не выписывать.

Я поднял голову. Посмотрел на него. Спокойно, без вызова. Ровный тон — чем тяжелее ситуация, тем ровнее голос. Привычка.

— Я Мытарь. Согласно Королевскому указу сто сорок второго года, статья вторая, я имею право доступа к финансовой документации любого субъекта, осуществляющего хозяйственную деятельность. Это включает право делать выписки, копии и расчёты на основании предоставленных документов. Если у вас есть возражения — передайте их барону в письменной форме. Я подожду ответа.

Долгая пауза. Соглядатай не знал, что такое Королевский указ сто сорок второго года. Я тоже не знал о нём до сегодняшнего утра. Разница в том, что я его прочитал, а он — нет.

— Ладно, — сказал он наконец.

— Благодарю, — сказал я. И продолжил писать.

В ФНС этот приём называется «задавить нормативкой». Работает везде. Человек, который цитирует конкретный закон с номером статьи, автоматически воспринимается как тот, кто знает больше. Даже если цитирует по памяти и слегка неточно. Главное — уверенность и конкретика. «Закон говорит» — слабо. «Статья вторая указа сто сорок второго года» — убедительно.

Соглядатай сел обратно. Больше не мешал.

Через час он вышел. Вернулся через десять минут — не один. За ним стоял управляющий. Тот самый — седой, тяжёлый взгляд, руки за спиной.

Управляющий вошёл в архив. Посмотрел на стол, где лежали раскрытые тетради. На мои записи. На меня.

— Мне сказали, вы делаете выписки из документов имения, — произнёс он. Голос спокойный, но в спокойствии было давление. Привык, что люди под этим давлением прогибаются.

— Верно, — ответил я. — Изучаю финансовую документацию. Имею право по Королевскому указу сто сорок второго года.

— Я не знаком с этим указом.

— Он в архиве. Верхняя полка, третий свиток слева. Могу показать.

Пауза. Управляющий смотрел на меня. Я смотрел на управляющего. Никто не мигнул. В ФНС на предприятиях бывали моменты, когда главный бухгалтер заходил в комнату, где работает инспектор, и пытался понять, что именно инспектор нашёл. Лицо управляющего выражало то же самое. Не страх — пока. Настороженность.

— Барон разрешил вам читать, — сказал он наконец. — Но я хотел бы знать, что именно вас интересует.

— Мытные сборы, — сказал я прямо. Не было смысла скрывать. — Я Мытарь. Это моя область.

Что-то в его лице изменилось. Мелочь — чуть сузились глаза, чуть напряглись скулы. Микровыражение. На допросах налоговых уклонистов я видел такие десятки раз. Это не страх. Это расчёт: что именно он знает, и чем это мне грозит.

— Мытные сборы в порядке, — сказал управляющий. — Агент казначейства забирает их ежегодно.

— Благодарю за информацию, — ответил я.

Он постоял ещё секунду. Повернулся. Вышел. Соглядатай остался.

Интересно. Управляющий знает про Дрена. Назвал его «агентом казначейства» — та же формулировка, что в расписках. Сказал «в порядке» — значит, считает тему закрытой. Или хочет, чтобы я так считал.

Но его лицо при слове «мытные» говорило другое. Там была не уверенность. Там был контроль.

Отметим. Управляющий — в поле внимания. Не объект проверки пока. Но — в поле.

К вечеру у меня было достаточно. Не для Акта — для этого нужны точные расчёты, нотариальная заверка и понимание местной процедуры взыскания. Но для первичной оценки ситуации — хватало.

Я сел на табурет, разложил свои записи. Три листа, исписанные с обеих сторон. Систематизировал.

Факты. Барон Тальс не платил мыто в казну — ни одного подтверждённого платежа за двенадцать лет. Платил через посредника Дрена, но суммы подозрительно ровные — растут линейно, а не в корреляции с оборотом. Казначейская печать на расписках Дрена отсутствует. Подписи управляющего на всех расписках.

Предварительная оценка недоимки — сотни золотых. Точная сумма — после расчёта. Плюс пеня, если она здесь начисляется.

Это при ликвидных средствах барона, которые я оценивал — очень грубо, по состоянию хозяйства — в пятьдесят-семьдесят золотых. Несоответствие активов и обязательств. Классика.

Чего я не знал. Поступили ли деньги Дрена в казну — нужна встречная проверка, доступа к казначейским записям у меня нет. Какова реальная действующая ставка мыта — указ мог быть изменён позднейшими нормативными актами. Есть ли срок давности по налоговым недоимкам в местном праве — если есть, часть суммы может быть списана. Действует ли указ до сих пор или отменён — ключевой вопрос. Если отменён, у меня нет полномочий. Если действует — есть.

Последний вопрос можно проверить только в более крупном архиве. Или спросить у кого-то, кто разбирается в местных законах. Нотариус — если он есть в деревне. Или юрист. Или — тот самый писарь.

Я вспомнил его. Тощий, светловолосый, в очках. Сидел рядом с бароном вчера вечером. Все смеялись — он записывал. Не участвовал в общем веселье. Работал.

Люди, которые записывают вместо того чтобы смеяться, бывают двух типов. Первый — бездумные исполнители, пишут потому что велено. Второй — те, кто понимает, что запись важнее смеха. Второй тип встречается реже. Но именно он мне нужен.

Кроме того, он — писарь имения. Он ведёт эти тетради. Он видит цифры каждый день. Если в хозяйстве есть аномалии — он их видел. Вопрос: заметил ли? И если заметил — промолчал или нет?

Завтра найду его. Поговорю.

Я убрал свои записи в карман. Единственный ценный актив за два дня в Эрдане — три листа с цифрами и ссылками. В ФНС с этого начинались дела, от которых потом трясло целые холдинги. Три листа рабочих заметок инспектора — страшнее повестки в суд. Потому что повестка — это процедура. А три листа — это когда инспектор уже посчитал и знает сумму.

Здесь масштаб поменьше. Деревня, не холдинг. Барон, не генеральный директор. Но принцип тот же. Документ первичен. Всё остальное — следствие.

Вышел из архива. Соглядатай закрыл дверь на ключ. Посмотрел на меня. Я кивнул — спасибо, мол, за компанию. Он не ответил. Ушёл в сторону главного дома. Докладывать — я был уверен.

Пусть докладывает. Я читал документы. Имел право. И завтра приду снова.

Во дворе я столкнулся с писарем. Буквально — он шёл навстречу с охапкой тетрадей, не смотрел перед собой, и мы едва не столкнулись лбами. Тетради посыпались. Я наклонился, поднял две. Он — остальные.

— Простите, — сказал он. Голос тихий, немного нервный.

— Ничего. — Я протянул ему тетради. Он взял. Пальцы в чернилах — хронически, как у человека, который пишет весь день.

Мы посмотрели друг на друга. Вблизи он выглядел ещё моложе, чем мне показалось вчера. Лет двадцать два, не больше. Очки с толстыми стёклами. Лицо с выражением лёгкой тревоги — не ситуативной, а постоянной. Знаю такой тип. В бухгалтериях их много. Люди, которые переживают за каждую цифру.

— Вы тот Мытарь? — спросил он.

— Да.

— Я Ворн. Писарь.

— Алексей.

Пауза. Он прижал тетради к груди, как будто защищал их. Потом кивнул и пошёл дальше. Я посмотрел ему вслед. Торопливая походка, чуть сутулая спина. Тетради он нёс как нечто ценное — не как макулатуру, а как материал.

Ворн. Запомнил.

В каморке я лёг на тюфяк. Посмотрел в потолок. Темнело быстро — свечей мне не выдали, а просить не хотелось. Ладно. Думать можно и в темноте.

Два дня назад я лежал на рыночной площади без имени, без денег, без понимания, где я и что происходит. Сегодня у меня есть: зарегистрированный класс Мытарь, права по королевскому указу, три листа предварительных расчётов по налоговому нарушению местного барона и понимание, что происходит. Понимание — самый ценный актив в списке.