Константин Градов – Год Урожая 7 (страница 9)

Редуктор. Лёхин рулевой редуктор для ДТ-75, обещанный со склада сельхозтехники к двадцатому февраля, не пришёл ни к двадцатому, ни к первому марта. Лёха звонил на склад через день; склад отвечал с той ленивой неторопливостью, с какой отвечают люди, у которых очередь из сорока хозяйств и ни одной причины торопиться.

Кузьмич сидел в углу, слушал доклад молча, кепку держал на колене. Когда Андрей закончил, все посмотрели на Кузьмича — так уж устроено: доклад принимает собрание, а работу принимает он.

— По семи полям сказал верно. — Кузьмич говорил медленно, взвешивая. — По низине на седьмом — не края подопрели, а водоотвод заплыл, его чистить надо, я покажу где. По срокам — четырнадцатое, говоришь… — Он посмотрел в окно, на капель. — Шестнадцатого пойдём. Два дня земля ещё возьмёт. Рано влезешь — намесишь, потом весь год по колее прыгать.

— Шестнадцатого так шестнадцатого, — согласился Андрей, и я отметил, как он это сказал: без обиды, по-рабочему. Год назад обиделся бы.

После доклада пошли смотреть технику — всем смотром, через двор, в мастерскую. Машины стояли в линейку, как на параде, только парад этот был рабочий: у каждой на крыле мелом — фамилия и готовность. Восемь тракторов готовы, девятый — тот самый ДТ-75 — стоял над ямой с пустым рулевым, как недосказанная фраза.

Кузьмич шёл вдоль линейки и проверял по-своему: не глядя на мел, дёргал то за рычаг, то за цепь навески, у одного из ДТ присел, заглянул под брюхо и поманил пальцем тракториста.

— Серёгин. Сальник у тебя сопливит, передний левый. К севу заменишь.

— Иван Михалыч, да он с осени так, ездит же.

— С осени до весны — ездит. А в борозде под нагрузкой — вытечет в первый день. — Кузьмич распрямился, держась за поясницу, неторопливо, как теперь всегда. — Сев — это не езда, сев — это работа. Заменишь.

Серёгин заменит, тут и спрашивать было нечего. У Кузьмича за пятьдесят лет в этом дворе выработалась особая форма власти, которой не нужна должность: его слушались не потому, что накажет, а потому, что он ни разу на чужой памяти не ошибся в том, что вытечет, а что доездит.

У ворот мастерской он задержал меня на минуту, отдельно от всех.

— Палваслич. Я нынче на сев в поле не пойду. На загонке, в смысле, не пойду — годы не те, трясёт меня в кабине. — Он сказал это глядя в сторону, на линейку тракторов, и кепка в его руках совершила полный оборот. — Буду на краю стоять. По первой борозде пройдусь ногами, гляну глубину. И сальники проверю у всех перед выходом. А в кабину — Андрей пусть. Пора ему первую посевную самому.

Я выслушал это, как выслушивают завещание, которое тебе читают вслух при живом завещателе, — стараясь не показать, что понял жанр.

— На краю от тебя пользы больше, чем от троих в кабинах, Иван Михалыч.

— Это да, — согласился он без ложной скромности и вернул кепку на затылок: разговор был кончен, и кончен хорошо.

С Андреем мы задержались у карты полей. Я спросил про институт — у него шла четвёртая сессия, март выпадал на самую подготовку к севу.

— Перенёс на осень два экзамена, договорился. — Он сворачивал карту аккуратно, по старым сгибам. — Преподаватель по растениеводству, между прочим, вашу фамилию знает. Спрашивал, правда ли у нас протокольные замеры по всем полям с восемьдесят шестого. Я говорю — правда, я их сам и веду. Он говорит: напишите курсовую по вашим данным, таких данных ни у кого нет.

— Напишешь?

— Напишу. — Андрей помолчал и добавил, глядя в карту: — Я, Павел Васильевич, раньше думал — учёба это так, для бумажки. А теперь смотрю: то, что мы тут делаем руками, — оно, оказывается, наука. Просто мы вперёд её успели.

С редуктором терпение кончилось во вторник. Лёха пришёл в правление прямо из мастерской. В масле. Положил на стол складскую квитанцию. Сказал коротко:

— Еду сам. Дайте бумагу.

Бумагу я дал. Депутатский запрос на бланке. Первый — не по наказу, по своему хозяйству. Писал и усмехался. Девять лет добывал запчасти звонками и обменами. Теперь — бланк.

Лёха уехал семичасовым. К обеду позвонил:

— Павел Васильевич, тут интересно. Редукторов на складе четыре штуки. Лежат с января. Наша заявка — седьмая в очереди, а отгружают почему-то по другому списку. Я ваш запрос показал — забегали. Говорят, к вечеру оформят.

— По какому другому списку, выяснил?

— Выясняю. Кладовщик тут разговорчивый, когда бумагу с гербом видит. — В трубке хмыкнули. — К вечеру буду с редуктором.

Вернулся он к девяти. На попутном молоковозе. Грязный, довольный, с редуктором в мешковине. И с историей. История была старая, как сама сельхозтехника. Дефицитные узлы уходили со склада в первую очередь «друзьям» заведующего. Кто дружил соляркой. Кто — мясом к празднику. Кто — бутылкой, подорожавшей в антиалкогольные времена втрое. Очередь для остальных была учреждением декоративным.

— Я квитанции переписал, какие успел. — Лёха выложил на стол мятый листок с колонкой цифр. — Тут по январю-февралю: кому отгружали вне очереди. Восемь хозяйств. Может, пригодится.

Я посмотрел на листок. Восемь хозяйств, все — не из нашей сети. Почерк у Лёхи был ученический, крупный. Переписывал он, видимо, торопясь, у кладовщика за спиной. Пригодиться это могло. Но не так, как думал Лёха. Не для жалобы. Жалоба на склад — это война с заведующим. Мелкая и липкая. А вот вопрос «о порядке распределения дефицитных узлов» на аграрной комиссии — другое дело. Без фамилий. С цифрами по области. Это уже не война. Это наведение порядка. Разница та же, что между дракой и прополкой.

— Лёш. А редуктор-то наш — он со склада по очереди ушёл или как «другу»?

— По очереди, Павел Васильевич. — Лёха посмотрел на меня с укором. — Я ж с бумагой приехал, не с бутылкой.

— Вот и держись этой линии. Она длиннее, но по ней дальше уедешь.

— Пригодится, — сказал я. — В четверг.

В четверг на комиссии я внёс вопрос так, как и собирался: без склада, без фамилий, без нашего редуктора. «О порядке распределения дефицитных узлов и агрегатов в период подготовки к весенне-полевым работам». Цифры дал областные — Дымов по моей просьбе поднял сводку: по области на первое марта не закрыто шестьсот заявок на узлы, при этом складские остатки по тем же позициям — не нулевые. Где не нулевые и почему не закрыто — вопрос к управлению сельхозтехники, и комиссия его задала официально, запросом, с месячным сроком на ответ.

Тополев после заседания спросил вполголоса:

— У тебя ведь конкретный склад в виду был. Чего фамилию не назвал?

— Назвал бы — завтра на этом складе была бы ревизия, заведующего бы сняли, а через месяц на его месте сидел бы такой же, только осторожнее. А так — управление сейчас само у себя порядок наведёт, тихо, без снятых. Им запрос комиссии страшнее ревизии: на запрос отвечать письменно.

— Хитро. — Тополев пожевал губами. — Не по-нашему как-то. Мы привыкли: нашёл гада — бей гада.

— Гада бить — он один. А порядок — на всю область. — Я собрал бумаги. — Я, Степаныч, девять лет гадов бил поштучно. Надоело. Попробуем оптом.

В среду пришла бандероль от Корытина — плотный пакет с сургучом, внутри переплетённая машинопись и записка в три строки его косым почерком: «Проект Закона о госпредприятии. К лету примут. Читайте заранее — Вас касается больше, чем кажется. К.»

Сначала я подумал, что Корытин ошибся адресом интереса: закон был о государственных предприятиях, о заводах, — какое дело до него колхозу и артели? Но Корытин не ошибался адресами никогда. Я перечитал записку. «Касается больше, чем кажется». Старый аппаратчик экономил слова даже в записках, и эта экономия означала: думайте сами, по телефону не скажу. Я положил машинопись в портфель — читать дома, не в правлении: некоторые тексты требуют стен, в которых можно думать вслух.

А вечером, одно за другим, было два телефонных разговора.

Первый — Дымов, по средам он звонил со сводкой областных новостей, которые не печатают. Акт министерской комиссии обсуждали на бюро: Лысенко доложил ровно, Стрельников выслушал, задал один вопрос — «что у них с балансом холодильного оборудования» — и, получив ответ «переоформляется, на контроле», перешёл к следующему пункту. Я отметил этот вопрос. Стрельников читал акт внимательно — до последней строки, где про холодильник. Так читают не отчёты. Так читают дела.

— Кстати, по вашему холодильнику, — добавил Дымов. — Балансодержатель зашевелился: после повторного письма запросили у вас копию решения о передаче. Зинаида Фёдоровна уже отправила, я узнавал. К апрелю переоформят, успеете в срок по акту. Я бы не докладывал такую мелочь, но вы видели, кто этой мелочью интересуется.

— Видел. Спасибо, Алексей Петрович. Мелочи, которыми интересуются первые секретари, перестают быть мелочами.

— И ещё, — сказал Дымов уже другим тоном, без сводки. — «Сельская жизнь» подтвердила: корреспондент выезжает к вам в двадцатых числах. Фамилия — Ивашов. Это вам не районная заметка, Павел Васильевич. Ивашов — это человек, после очерков которого снимают и назначают. Готовиться бессмысленно, он готовых не любит. Просто знайте.

— Что о нём стоит знать, кроме этого?

— Что он сам из деревни, воронежский, и колхозную бутафорию чует через газетный лист. Что пьёт чай, а не то, что обычно наливают корреспондентам. И что у него одна манера, о которой все забывают: он приезжает на день раньше, чем сообщает. — Дымов выдержал паузу, давая записать. — Так что двадцатые числа считайте с девятнадцатого.