Константин Градов – Год Урожая 7 (страница 30)

А посевная тем временем подступала своим чередом, и в этом чередовании — обком, прокуратура, особые мнения, и тут же семена, сальники, водоотводы — была вся правда моей здешней жизни, которой я не уставал удивляться десятый год: большая история и малая шли через одну деревню параллельными колеями, и малая всякий раз оказывалась прочнее. Смотр готовности Андрей провёл двадцатого марта, уже без всякой моей подстраховки, — я узнал о результатах из сводки. Кузьмич вынес свой приговор погоде: «Поздняя весна будет, дружная. После двадцатого апреля пойдём». Лёха отчитался по технике без единого слабого места — урок прошлогоднего редуктора был усвоен системно: все дефицитные узлы он теперь заказывал в августе, на год вперёд, «по новому порядку, пока он новый». Хозяйство входило в десятую мою весну так, как входит в воду опытный пловец: без брызг.

И ещё одно мартовское событие легло в копилку — маленькое, но из тех, что я ценил выше иных постановлений. Вера на своём «сестринском посту» приняла первые роды: молодую тополевскую доярку прихватило на неделю раньше срока, до района было не доехать по распутице, и Вера справилась одна, ночью, при мишкином аварийном свете. Девочку назвали Надеждой. Кузьмич, услышав об этом у весовой, сказал негромко, никому: «Вот и весь сказ про нашу артель. Запишите в отчётность, кто умеет». Я записал — не в отчётность, в блокнот. По этому показателю я тоже ещё ни разу не ошибался.

А ночью я открыл новый блокнот на второй странице и записал под катиной твёрдой коркой: «5.03 — пристрелка началась (журнал, к апрелю). 9.03 — Стрельников: бюро в конце марта, „опыт под контроль обкома“. Цена — его имя рядом. Поправка принята: на бюро говорят Андрей и Бэла. Третий раунд оказался не дракой — встраиванием. Осенью пересчитаем». Перечитал, подумал и добавил строку, которая относилась уже не к делам: «Валя спросила, когда кончится. Осталось три года и десять месяцев. Никому на свете я не хотел бы ответить на вопрос так сильно — и никому на свете не отвечу».

Глава 16

«Бюро»

Неделю перед бюро мы готовились так, как готовятся не к экзамену — к севу: всё по графику, без суеты и без зубрёжки. Дымов провёл со мной по телефону подробный инструктаж по регламенту — кто где сидит, в каком порядке вопросы, сколько длится «обмен мнениями» и чем он отличается от прений, — и закончил советом, который стоил всего остального: «Члены бюро не любят, когда их убеждают. Они любят, когда им дают возможность согласиться. Стройте выступления так, чтобы согласиться было легко». Я передал это Андрею и Бэле своими словами: не доказываем — показываем; не просим — отчитываемся; вопросов не боимся, на любой вопрос у нас есть либо цифра, либо честное «выясню и доложу».

Кузьмич, узнав, что сын будет говорить на бюро, отнёсся к делу со всей серьёзностью верховного арбитра: накануне вечером он зазвал Андрея к себе и два часа гонял его по докладу — не по словам, по сути. «Про повторный сев на седьмом спросят — что скажешь? А про оплату звеньев, если в лоб? А если про меня спросят, мол, старик до сих пор командует, — как отвечать будешь?» Андрей отвечал, Кузьмич браковал, Тамара носила чай и, по её словам, «уснула под этот ихний пленум за полночь». Утром Кузьмич вышел проводить нас к машине и напутствовал сына по-своему, одной фразой: «Говори, как в борозде. В борозде ты не врёшь».

На бюро обкома мы ехали втроём — я, Андрей и Бэла, — и всю дорогу до Курска в машине стояла та особенная тишина, какая бывает в командах перед решающим выходом: каждый молчал о своём, и все — об одном. Андрей в новом костюме, купленном Тамарой за неделю и за неделю же обношенном по её приказу — «чтоб не топорщился, как на пугале», — держал на коленях папку со своими полевыми выкладками и время от времени беззвучно шевелил губами: репетировал. Бэла не репетировала. Бэла смотрела в окно с лицом человека, который всё уже посчитал, и у меня было сильное подозрение, что считала она не свой доклад, а что-то поважнее — сколько лет шла от плиты в коммуналке до зала, где сегодня будет говорить.

Зал бюро встретил нас тишиной, в которой слышно было, как скрипит под кем-то стул, портретом и длинным полированным столом, за которым умещалась вся власть области. Стрельников вёл заседание со своего места ровно и сухо, по регламенту, и только по тому, как он расставил вопрос — не первым и не последним, а вторым, на свежую голову, но без парадности, — читалось искусство, которым он владел в совершенстве: придать делу вес, не придавая ему шума.

Дымов перед заседанием успел шепнуть мне расклад: из одиннадцати членов бюро шестеро — «за» твёрдо, трое — «как первый», двое — «по обстановке», и, переводя с аппаратного, это означало, что вопрос решён, но решён до первого неверного слова: бюро прощает слабые доклады и не прощает самоуверенных. «Держите ваших в тоне отчёта, — сказал он. — Победителей здесь любят скромными».

Москвичей было двое. Представитель Минсельхоза СССР — немолодой, основательный, с лицом, по которому читалось: смотрел хозяйства во всех климатических поясах страны. И Чергинец. Этот сидел с краю, с тем же непримечательным лицом, и при нашем появлении наклонил голову ровно на сантиметр: узнал.

Первым вопросом шло что-то про отставание строительного треста, и я успел рассмотреть механику бюро изнутри: как докладчика слушают вполуха, потому что решение готово заранее; как первый секретарь двумя словами поднимает и сажает людей, которые в своих ведомствах сами поднимают и сажают; как стенографистки ловят паузы. Машина была старая, обкатанная, страшноватая в своей плавности — и через сорок минут этой машине предстояло обсуждать нас. Волновался я против ожидания меньше, чем должен бы: за девять лет здешней жизни я выучил главное правило всех машин — у обкатанной машины не бывает случайных решений, а наше решение было подготовлено такими документами, каких этот зал, пожалуй, и не видел.

Лысенко докладывал первым и докладывал хорошо — лучше, чем я от него ждал. Его всегдашняя цитатность здесь обернулась силой: доклад стоял на документах, как изба на дубовых сваях, — заключение комиссии, прокурорский ответ, министерский акт, публикации, цифры по налогам за два года. Ни одного прилагательного сверх необходимого. Гудков в содокладе добавил финансовый разрез и — я отметил, как по столу прошло короткое движение, — процитировал Зинаиду Фёдоровну про горизонт планирования: «прибыль считается за год, а деревня — за поколение».

Потом встал Андрей.

Он начал глухо, по-писаному, и первые полминуты костюм сидел на нём туже, чем надо, — это было слышно по голосу. А потом кто-то из-за стола — кажется, секретарь по промышленности — спросил без злобы, для порядка: «А вы сами-то, товарищ Кузьмичёв, верите в эти ваши тридцать четыре центнера? Может, год удачный?» — и Андрея отпустило, потому что про землю он не умел по-писаному.

— Год был средний, — сказал он уже своим голосом. — Дожди в уборку, замокание в августе. Тридцать четыре сделал не год. Тридцать четыре сделали семена, которые мы четыре года отбираем; сроки, которые мой отец по муравьям выставляет точнее гидрометцентра; и сальник за рубль двадцать, который меняют до борозды, а не после. Хотите — приезжайте в августе на любое поле, какое сами выберете. Я вам в борозде всё то же самое скажу, только понятнее.

За столом потеплело — той короткой общей оттепелью, какой встречают своих. Богданов, минсельхозовский, при словах про муравьёв перестал писать, снял очки и посмотрел на Андрея с живым человеческим интересом, как глядят на редкую машину в работе; а когда Андрей сказал про «приезжайте в августе на любое поле», москвич что-то черкнул на полях и подчеркнул дважды — я сидел так, что видел. Десять андреевых минут растянулись на пятнадцать: его расспрашивали про звенья, про оплату от урожая, про то, удержится ли система, «если председателя, скажем, заберут на повышение». На этом вопросе Андрей замолчал на секунду, посмотрел на меня через зал и ответил так, что я запомнил дословно:

— Система, которая держится на одном человеке, — это не система, а фокус. У нас — система. Проверяли трижды, документы есть. Но я вам по-простому скажу: заберёте председателя — система устоит. А вот зачем её строили — это с ним уедет. Так что вы уж лучше не забирайте.

Бэла говорила после него, и её десять минут были устроены иначе: ведомости, проценты, выработка, — но в середине, объясняя паевой расчёт, она вдруг отложила бумагу и сказала залу то, чего не было ни в каких тезисах:

— Я двадцать лет считала чужие деньги в торге и знаю все способы, какими у нас умеют делить нечестно. Поэтому, когда мы писали устав, я ставила одну задачу: чтобы каждая доярка могла пересчитать свой пай сама, на бумажке, за десять минут. Не поверить мне — пересчитать. Это и есть вся наша «загадочная» артель, товарищи: арифметика, которую не стыдно показать. Желающих проверить — приглашаю. Бумажку дам.

Вопросы Бэле задавали другие люди и другим тоном — финансисты, плановики, председатель облпотребсоюза, — и это был уже не экзамен, а консультация: «А как вы оформляете возврат паёв при выходе?», «А подоходный с премиальных как считаете?», «А можно ваши типовые формы запросить для изучения?» Бэла отвечала со скоростью счётчика, двадцать лет держащего в голове чужие балансы, и на последний вопрос ответила так, что записали, по-моему, даже стенографистки: