Константин Градов – Год урожая 4 (страница 46)

— В общих чертах — можно. Детали — при встрече.

— Слушаю.

Я говорил абстрактно, как говорят советские чиновники, когда не хотят произносить имён и конкретики:

— Знакомый москвич, снабженец, попал под внимание. Органы. Готовятся, видимо, к возбуждению. У него есть контакты в моём хозяйстве. Не ключевые, но есть. Что посоветуете?

Корытин молчал несколько секунд. Я слышал его дыхание. Он думал. Потом:

— Дорохов, сначала главное: насколько ваша цепочка уязвима?

— По документам — минимально. Всё оформлено законно. Но переписка есть, и в документах могут усмотреть посреднические схемы, которые формально — в серой зоне.

— Ваша бухгалтерия — чистая?

— Да.

— Ваш ответ на возможные вопросы — готов?

— Готовлю.

— Хорошо. Теперь по вашему знакомому. Могу сказать общее. Андроповская кампания сейчас в фазе массовости. У следователей план — количество дел. И ресурсов на каждое дело — мало. Это значит: они берут то, что лежит на поверхности, и не копают вглубь, если поверхность даёт результат. Главное — не сопротивляться. Главное — предложить им то, что они могут забрать. Не всё. Часть. Малозначительную, но с признаками нарушения. Они возьмут, оформят, закроют дело. Ваш знакомый отделается штрафом и выговором. Может быть, потеряет должность. Но не больше. Это если сделать правильно.

— А если неправильно?

— Если неправильно — копают до конца. А конец — в зависимости от того, что найдут. Уголовная статья. Пять, восемь, двенадцать лет. Ваш знакомый, я так понимаю, не готов.

— Не готов.

— Значит — вариант первый. Сдать малое, спасти большое. Фигура называется «жертвенная пешка». Опытный игрок всегда знает, какую пешку готов отдать. Ваш знакомый — опытный?

— Очень.

— Тогда — он справится. Что касается ваших интересов… — Корытин помолчал. — Дорохов, я могу посмотреть, кто ведёт дело. Без обещаний. Если ведёт адекватный следователь, вопрос о вашем колхозе задавать не будет, потому что это — уход вширь, а его план — о глубине по основному фигуранту. Если ведёт неадекватный, то и от меня не будет толку: я не прокурор, я замминистра сельского хозяйства. Но посмотрю. Имя человека скажете при встрече. Когда будете в Москве?

— Я думаю, после семнадцатого смогу. Отчёт для Стрельникова, потом могу вырваться.

— Хорошо. Жду. И, Дорохов, — Корытин сделал паузу. — Ваш знакомый, если он действительно умный, знает, что делать. Главное — не паникуйте сами. Вы паникуете — цепочка разваливается. Вы держите лицо — держится цепочка.

— Понял, Алексей Павлович. Спасибо.

— Не за что. Но, Дорохов, одно замечание. Это — бесплатный совет, на будущее. У меня есть принцип: помогать тому, кто помогает себе. Ваш знакомый сейчас должен решать свои проблемы — сам. Я могу облегчить, но не могу заменить. Он сам должен прийти к тому решению, которое ему подсказываешь ты. Иначе он будет думать, что спаслись другие, а не он. А человек, который думает, что он не спасся сам — на следующем этапе проваливается.

Умно. Корытин не только замминистра. Корытин ещё и психолог. Не зря он прошёл путь от специалиста до замминистра: умение читать людей — базовый навык чиновника высокого уровня.

— Понял. Это буду иметь в виду.

— Конец связи. Жду в Москве.

Щелчок. Тишина.

До семи вечера я думал. Не в режиме «работаю по хозрасчёту, а в голове крутится Артур». В режиме: планирую, прикидываю сценарии, готовлюсь к разговору. Сделал две вещи.

Первая: прошёл через свою бухгалтерию. Не сам (Зинаиду Фёдоровну посвящать не стал), а ментально. Вспомнил каждую значимую операцию по снабжению за последние два года. Оборудование для молочного цеха — оформлено через Госснаб, но посредник — подставная фирма Артура, которую он для этой сделки создал и потом закрыл. Оборудование для колбасного цеха — аналогично. Витрина в магазине — оформлена как списанная с Подольского гастронома, всё чисто, но акт списания я видел только в копии, оригинала не было. Штапель для Валентины и детская одежда — бартерные операции, не через юридические лица, «по-людски».

Из всего этого уязвимое было: документы по молочному цеху (формально всё чисто, но подставная фирма — след) и витрина (копия акта списания без оригинала). Если следователь захочет копать по этим двум направлениям — он найдёт формальные основания для вопросов. Не для уголовного дела против меня, но для допроса, выемки документов, проверки.

Что делать? Первое: приготовить объяснительные. Для каждой операции — внятное, документированное основание. Второе: попросить Зинаиду Фёдоровну провести ревизию документации по снабжению за два года. Не рассказывая зачем — она умная, догадается сама и сделает. Третье: если придут с проверкой — иметь готовый пакет документов, не искать в спешке.

Вторая вещь, которую я сделал: подумал о том, как разговаривать с Артуром. Корытин сказал правильно: он должен сам прийти к решению. Не я ему навяжу, не Корытин через меня транслирует. Артур. Двадцать лет в системе. Знающий, как эта система работает. Подсказка — да. Приказ — нет.

В семь вечера телефон зазвонил. Снова междугородняя, снова Москва.

— Паша.

— Артур. Готов?

— Готов.

— Я посоветовался. С одним человеком. Он знает, как сейчас работает система. Резюме: следователи перегружены, план — по количеству закрытых дел, не по качеству. Копать вглубь не будут, если поверхность даст результат. Значит, им нужен результат. Ты должен им его дать. Не весь, а такой, чтобы они закрыли дело на этом уровне и не пошли дальше.

— «Жертвенная пешка».

— Точно это слово.

— Паша, я так и думал. Спасибо, что подтвердил. Я хотел сначала ехать в прокуратуру, упасть в ноги, признаться во всём, от расстройства. Слава богу, не поехал.

— Не езди. Думай. У тебя есть полная картина по всем твоим… направлениям. Выбери — то, что потерять не жалко. Не то, чего у них нет доказательств (это не сработает — они знают, что у них есть, и не купятся). А то, где доказательства у них есть, и это не ведёт дальше. Оформи признание. С подробностями, с раскаянием, с возвратом, с обещанием исправиться. Идеальная жертвенная пешка. Платишь штраф, получаешь выговор, теряешь часть должности — но не садишься.

— А линия к тебе?

— Вторая задача. Тебе нужно сделать так, чтобы линия по молочному цеху и по витрине — не попала в «то, что ты сдаёшь». Если попадёт — за ней придут ко мне. Значит: эти документы — либо они у них уже есть и ничего не поделать, либо ты можешь их «вспомнить» отдельно, с другим объяснением. Не «посредник для Рассвета», а, например, «услуга, за которую я получил вознаграждение, и сам же потратил». То есть: деньги остались у тебя, нарушение — твоё личное, без адресата. «Адресат не знал, что ты брал процент.»

Артур помолчал. Я слышал, как он затянулся сигаретой. Потом:

— Паша, ты за девять лет вырос. Я когда тебя увидел впервые, ты был председатель-новичок, который в снабжении ничего не понимал. А сейчас ты мне объясняешь, как вести защиту в ОБХСС. Я таких вещей своей жене, прокурору по образованию, объяснить не могу, потому что она не схватывает. А ты — схватываешь.

— Артур, я просто повторил то, что мне сказал умный человек.

— Ты не повторил. Ты перевёл на мой язык. Это важнее.

Он замолчал. Я ждал.

— Паша, — сказал наконец. — Я сделаю. Завтра пойду к следователю. Принесу признание по одной линии: перепродажа списанной техники с гастронома в Тамбове. Это — документально подтверждается, это — их уровень «результата», это — не ведёт никуда дальше Тамбова. Там участвует ещё один посредник, но он и так знает, что на нём висит, и ничего нового не добавит. По молочному цеху и витрине — объяснение как ты сказал: «брал себе процент, никому не говорил, адресаты не знали». Если они спросят у адресатов, адресаты — например, ты — не будут в курсе. Формально ты не соучастник. Просто покупатель, который не знал, что продавец берёт на себе наценку.

— Именно так.

— Спасибо, Паша. Я тебе должен.

— Артур, ты мне уже два года ни одного процента на своих сделках со мной не брал. Это ты мне должен?

— Уже не должен. Мы в расчёте. Я к тебе приеду весной, когда всё уляжется. Если всё уляжется.

— Уляжется.

— Буду надеяться.

Положили. Я сидел один в тёмном правлении, свет от настольной лампы, окно — чернота и снег на подоконнике.

Неделю ждал. Ничего. Вторую неделю ждал. Звонка из Москвы не было. Артур не звонил, я не звонил ему (не дай бог ухудшить ситуацию: если линию слушают, даже один звонок от председателя курского колхоза может привлечь внимание). Зинаиду Фёдоровну попросил «прогнать» документацию по снабжению за два года: мотивировал как «готовимся к годовой ревизии, Стрельников потребует». Зинаида Фёдоровна не задавала вопросов, сделала. К концу января принесла: «Павел Васильевич, всё в порядке. Документы все на месте, копии — подшиты, расхождений не нашла».

Хорошо. Если придут — мы готовы.

Третьего февраля Артур позвонил. Снова из телефонной будки, снова короткие обрывки фраз.

— Паша. Закрыто.

— Как?

— По тамбовской линии. Возбудили дело, я подал чистосердечное, возместил ущерб. Сто двадцать рублей штраф. Выговор по партийной линии и по служебной. Освобождён от должности начальника отдела (стал рядовым специалистом, меньше зарплата, но на работе остался). Из партии не исключили — Корытин где-то поговорил, спас партбилет. По другим линиям — прекращено, нет оснований. По молочному цеху и витрине — прошло как «личное обогащение посредника», я заплатил дополнительно двести рублей ущерба. Адресаты — не опрашивались. Имя «Рассвет» — не фигурировало ни в одном протоколе.