Константин Градов – Год урожая 4 (страница 45)

Вечером Катя пришла на кухню, села напротив меня за столом.

— Пап, Тургенев классный.

— Знаю.

— А можно я тебе свои новые стихи прочитаю? Я в школе написала, на перемене. Про Асю. Ну, не совсем про неё, а как бы… по мотивам. Валентина Андреевна сказала, это называется «навеянное», да?

— Да. «Навеянное» — правильное слово.

— Прочитаю?

— Читай.

Она встала, пошла за своей тетрадкой. Вернулась. Раскрыла. Прокашлялась серьёзно, по-взрослому, как делают настоящие поэты перед чтением.

И прочитала.

Стихотворение было про девочку, которая любит, но не знает, любит ли, и любят ли её, и вообще бывает ли любовь, как в книге, или в книге придумано, а в жизни по-другому. Про сомнение. Про первое. Про то, что «можно читать Тургенева, и всё в душе откликается, но откликается своим, не его».

Я слушал. Тринадцать лет (почти четырнадцать). Стихотворение, которое я бы не написал в её возрасте. И в моём не напишу, потому что способность уже ушла, если когда-то была.

— Кать, — сказал, когда она закончила. — Это очень хорошо.

— Правда?

— Правда.

— Я Валентине Андреевне покажу. Она похвалит. А потом Мишке напишу, отправлю в общежитие. Пусть почитает.

— Отправь.

Она убежала обратно в комнату. С тетрадкой. Довольная.

Валентина смотрела из-за плиты. Улыбнулась. Впервые за три дня улыбнулась. Коротко, уголками губ.

— Паш.

— Да?

— Вот это. Вот это ради чего.

— Знаю, Валь.

Знаю. Не в теории — знаю. Сейчас, вечером, когда за окном мороз, и дочь читает стихи, и жена лепит пельмени, и пахнет тестом и мукой, и Катя через стенку уже читает следующую страницу «Аси», сейчас я знаю. Ради этого. Всё ради этого.

Москва — инструмент. Стрельников — инструмент. Корытин — инструмент. Хозрасчёт — инструмент. Орден — инструмент.

Это цель.

Стихи четырнадцатилетней девочки, которая читает Тургенева и откликается «своим». Мука на пальцах жены. Пельмени. Тёплая кухня.

Ничего больше.

Всё ради этого.

Глава 21

Звонок раздался восьмого января, в среду, в половине двенадцатого утра. Праздники только-только закончились (седьмого — ещё выходной, восьмого — первый рабочий), деревня приходила в себя после новогодних столов и старого Нового года, и правление заполнялось неспешно: Люся принесла чай, Зинаида Фёдоровна раскладывала отчёты за декабрь, я работал с январским планом.

Телефон зазвонил. Междугородний. Три резких длинных гудка подряд — так звонила только междугородняя.

— Дорохов слушает.

— Паша.

Одно слово. И я понял: беда.

Потому что Артур Гургенович Мкртчян за девять лет нашего знакомства звонил мне сотни раз. Весёлым голосом. Хриплым голосом. Шутливым. Усталым. Занятым. Сонным. Любым. Но никогда не таким, как сейчас. Сейчас его голос был пустым. Серым. Как будто из него вынули обычную артуровскую теплоту, южный акцент, улыбку, которая всегда слышалась за словами.

— Артур, что случилось?

— Паша, проблемы. Серьёзные. Не по телефону, но скажу главное: ОБХСС. Копают. Со вчерашнего утра у меня на квартире обыск. Жена в обморок упала, не выдержала. Увезли в больницу, теперь дочка там сидит. Меня допрашивали вчера, сегодня, завтра продолжат. Плюс обыск в служебном кабинете. Плюс опечатали документы по трём моим направлениям.

Я сел. Держал трубку плечом, пальцы сами потянулись к блокноту и ручке, как они всегда тянулись, когда разговор требовал записи.

— Артур, статья?

— Пока не возбудили. Но могут. В любой момент. По трём основаниям: «хищение в особо крупных», «злоупотребление служебным положением», «нетрудовые доходы». На каждую статью у них что-то есть. Они готовились, Паша. Не месяц, два, три. Полгода, может, больше. У них — бухгалтерия, которую мои ребята сожгли в прошлом году (они думали — все копии сожгли, а копий, оказывается, было больше, чем думали). У них — показания двух моих контрагентов, которых они обработали. У них — хвосты моих поставок за четыре года. Всё. Полный комплект.

Я молчал. Писал в блокноте: «обыск», «трёх направлений», «три статьи», «показания двух контрагентов». Это было важно. Не потому что я собирался кому-то показывать эти записи, а потому что в моей голове информация укладывалась лучше, когда я её записывал.

— Паша, — голос Артура дрогнул первый раз. — Я тебе не звонил бы, если бы не одна вещь. В документах, которые они изъяли из моего служебного кабинета, есть переписка. По молочному цеху. Накладные на оборудование. Мне пришлось тогда оформлять через подставную фирму, и фирма — среди тех трёх направлений, по которым копают. Нити тянутся к «Рассвету».

Вот оно. Главное. То, ради чего он звонил.

Не жалоба друга другу. Не крик о помощи. Предупреждение: твоя крыша прохудилась.

— Насколько тянутся?

— Не до тебя лично. До твоей бухгалтерии — нет. До колхоза — нет в прямом смысле. Но: документы есть, и если следователь захочет — он по ним доберётся до Курской области, до вашего района, до вашего колхоза. Зацепка слабая, но есть. Паша, если меня посадят — не меня одного посадят. Ко мне потянется цепочка. И в ней — ты.

— Артур, — я сказал ровно. — Ты сейчас говоришь из дома?

— Нет. С телефонной будки. Дома не рискую. Линия, скорее всего, под прослушкой, я не знаю наверняка, но предполагаю худшее. Сейчас я на Белорусском вокзале, в будке, кидаю монетки.

— Понял. Я буду думать. Перезвони мне сегодня вечером, в семь. Я буду в правлении, один.

— Паша… — он замолчал. Потом, тихо: — Я ни при чём. По твоему цеху — я не брал лишнего, не делал на тебе гешефт. Просто — оформлял то, что нельзя было оформить нормально, потому что система не даёт. Ты знаешь.

— Знаю, Артур. Знаю. До семи.

Положил трубку.

Руки — ровные. Лицо — ровное. В 2024-м я бы нашёл себе эмоциональную реакцию: испугался, разволновался, позвонил бы жене. Здесь, в восемьдесят четвёртом, после пяти лет в этом теле, я уже умел то, что раньше не умел: снимать эмоцию в момент, когда она мешает работе. Эмоция — потом. Сначала — план.

План состоял из двух частей. Первая: Артур. Друг. Двадцать лет в советской системе снабжения, из которых девять — рядом со мной. Человек, который помог мне на каждом важном этапе: оборудование для фермы, линия переработки, оборудование для молочного цеха, витрина для магазина, штапель для Валентины, пуховик для Кати, тысяча мелочей, из которых складывалась наша жизнь. Я был у Артура в долгу — не в денежном смысле (деньгами мы никогда не мерились), а в человеческом.

Вторая часть: цепочка. Если Артур сядет, цепочка рвётся. Поставки, которые он обеспечивал полузаконными (а иногда и незаконными) путями, остановятся. Каналы закроются. Контакты — люди, через которых мы решали вопросы — испугаются и не будут отвечать на мои звонки полгода, а то и больше. «Рассвет» потеряет не Артура, а свою снабженческую инфраструктуру. Ту, которая питала хозрасчёт, переработку, магазин, новое оборудование.

Обе части — важны. Обе требуют действий. Причём одновременно.

Я снял трубку. Набрал номер Москвы. Номер Корытина. Не домашний (домашнего Корытин не дал), а служебный: приёмная Министерства сельского хозяйства РСФСР.

Секретарша Корытина — женщина лет сорока, с поставленным голосом чиновничьей приёмной, — ответила после третьего гудка.

— Приёмная заместителя министра. Слушаю вас.

— Это Дорохов, председатель колхоза «Рассвет», Курская область. Алексей Павлович принимает? По срочному вопросу.

— Минуту.

Музыки в трубке не было (советская телефония не знала такого сервиса). Просто щелчок, потом тишина. Потом:

— Дорохов, — голос Корытина. Сухой, но внимательный. — Слушаю.

— Алексей Павлович, у меня вопрос. Консультация.

— По телефону?