Константин Градов – Год урожая 4 (страница 47)

Я выдохнул. Первый раз за три недели — выдохнул.

— Артур. Живой.

— Живой, но… — он сделал паузу. Впервые за разговор голос у него дрогнул. — Паша, каналов половина больше нет. Те, кто обо мне слышал, теперь меня избегают. Я сейчас — снабженец без поставок. Года полтора надо, чтобы восстановить. Может, два. Для тебя это значит: по Москве я почти ничего не могу. Региональные контакты — частично да, ставропольские — да, крымские — да. Но московские, те самые крупные, которые оборудование достают, — нет. Если у тебя сейчас идёт новый проект — готовься искать другие пути.

Новый цех. Я планировал расширение переработки на весну. Линия для творога, которую Артур обещал «к марту». Не будет. Значит — либо через Корытина (через официальные фонды, это медленно и дорого), либо через ставропольских (Кравченко обещал помочь), либо самим доставать в районе (почти невозможно).

— Понял, Артур. Восстанавливайся. Весной жду тебя в «Рассвете». С женой.

— Приеду. Паша… — он помолчал. — Я понял одну вещь за эти три недели. Жить по-старому больше нельзя. Я двадцать лет работал в серой зоне. Это был мой способ. Сейчас серой зоны становится меньше. Андропов, вот эти чистки, всё это — не временно. Это начало. Будет только жёстче. И если я хочу дожить до шестидесяти — нужно менять способ.

— Менять на что?

— Не знаю пока. Думаю. Может быть, через тебя. Вы, колхозные, сейчас в моде. «Передовые хозяйства». Есть какие-то легальные схемы, которых я не знаю, а ты — знаешь. Если найдётся место для меня в «Рассвете» или вокруг него, неофициально, консультантом, я бы… — он опять запнулся. — Подумаю. Пока лечусь.

— Приезжай. Мы найдём тебе место. Весной. С женой.

— Спасибо, Паша.

Конец связи.

Я сел. За окном январский вечер, темно, снег. В правлении — тихо, Люся давно ушла, только лампа и часы на стене. Шесть часов. Время идти домой.

Я не пошёл. Сидел и думал.

Артур выжил. Это — главное. Друг жив, не в тюрьме, на свободе, хотя и без прежнего положения. Дочка не осиротела, жена вернётся из больницы (через неделю, сказал Артур, инфаркт переживёт, лекарства помогают). Это — результат. Это — победа.

Но какой ценой. Артур — ослабленный. Снабжение — сорвано. Расширение переработки — задерживается минимум на квартал. Каналы, которые я выстраивал через Артура, половина умерла. Восстановить — год, а может и больше.

И главное. Главное, о чём я не мог перестать думать. Если ОБХСС докопалось до Артура — значит, андроповские чистки достают до второго уровня системы. Не до мелких воришек, не до директоров магазинов со списанным мясом, а до людей уровня Артура: снабженцы, через которых идут миллионные обороты. А после второго уровня приходят к третьему. К председателям колхозов? К первым секретарям райкомов? К замминистрам?

Корытин. Я подумал о нём. Корытин был прав в телефонном разговоре: «помогайте тому, кто помогает себе». Но Корытин сам — в группе риска. Не потому что «берёт» (я не знаю, берёт ли он; возможно, нет, по крайней мере так считает Артур), а потому что он — покровитель. А в андроповской системе покровители — такая же мишень, как протеже.

Если дело раскрутят дальше, если новая волна чисток пойдёт по замминистрам — Корытина могут тронуть. И тогда я — без московского покровителя. И тогда «круг реформаторов» — рассыпется. И тогда доклад в декабре, лимиты на технику, статья в «Известиях», «модель для всей страны» — всё это превратится в шлейф, который может потянуть меня за собой вниз.

«Андроповская зима.» Название книги четвёртой. Ну конечно — зима. В начале года я думал: метафора. Образ. Политический, литературный. Сейчас в окне реальная зима, реальный январь, реальные минус двадцать пять на градуснике за окном правления. И я понимаю: название — не метафора. Это описание. Реальный холод, который достаёт до костей. Реальная метель, которая заносит следы. Реальный лёд, который держит всё в неподвижности, и не понимаешь, кто под этим льдом сохранится до весны, а кто — нет.

Артур выжил. Жертвенная пешка сработала. Но чистки продолжаются. И следующий раунд может зацепить не Артура, а кого-то ближе. Может быть, Сухорукова (у Сухорукова за тридцать лет в райкоме — своя серая зона, я не вникаю, но она есть, у всех есть). Может быть, Мельниченко. Может быть, Стрельникова (он слишком заметный, андроповский выдвиженец, хорошая мишень для тех, кто хочет «почистить» андроповские кадры после Андропова). Может быть, Корытина.

Может быть, меня.

У меня — чисто. Но чисто по бумагам. А по сути — я пять лет живу на грани: хозрасчёт, магазин, переработка, сеть. Каждая из этих вещей в 1983-м — на грани легальности. Если захотят — найдут. Всегда можно найти.

Единственная защита — результат. «Известия». Орден. Докладная для Стрельникова. Пятилетняя статистика, которая говорит сама за себя. Пока я даю результат — меня трогать не будут. Потому что трогать работающую витрину — репутационный убыток, а за это с кого-то спросят. Перестану давать результат — меня съедят.

Это значит: работать. Больше. Лучше. Без остановок. Без права на расслабление. Потому что в андроповскую зиму расслабиться — значит замёрзнуть.

Я встал. Надел тулуп. Выключил лампу. Вышел из правления. Морозный воздух ударил в лицо, лёгкие сжались от холода. Над деревней висела декабрьская луна — яркая, белая, будто из жести вырезанная. Фонари светили, как умели — через три, вдалеке.

Дома ждали. Валентина на кухне, Катя в своей комнате, Мишка приехал на каникулы (с третьего января, до конца месяца, ещё неделю). Семья. Дом. «Рассвет».

Артур выжил. Жертвенная пешка сработала. Но холод — настоящий. И впереди — ещё весь февраль. Пока не умрёт Андропов.

А после февраля — весна? Или ещё одна зима, называемая «Черненко»?

Я знал. Впереди была весна. Но сначала — девятое февраля. И то, чего я ждал и чего боялся: смерть генерального секретаря. Женщина на радио, которая скажет: «С глубоким прискорбием сообщаем…» И страна замрёт, и я замру, и Нина побледнеет, и Валентина спросит: «Паш, а теперь кто?» И я отвечу: «Не бойся, Валь. Я знаю, кто.»

Но пока — январь. Мороз. Артур живой. Семья ждёт ужин. «Рассвет» работает.

Пошёл домой. По хрустящему снегу. Через морозный воздух, который уже научился называть «андроповской зимой» и уже знал: это — не поэзия. Это — климат.

Глава 22

Мороз ударил в ночь на двадцатое января.

С вечера была обычная зима: минус восемнадцать, ветер, редкий снег, небо затянутое. Я пришёл домой около девяти, поужинал, посмотрел программу «Время» (Черненко там не было; в официальных кадрах — только Громыко и Тихонов, и это говорило больше любого заявления). Лёг спать около одиннадцати. К утру в доме было холоднее обычного: печку Валентина протопила вечером, к утру выстыла, хотя газовая горелка работала (у нас стоял гибрид — дедовская печка с газовым подпалом, я так настоял в прошлом году: при отключении газа переходим на дрова, и ни в один из дней деревня не замерзнет).

Встал в полшестого. В кухне, где газовая плита работала всю ночь (Валентина оставляла, чтоб вода в трубах не мёрзла), всё равно виднелись узоры на окнах. Настоящие, хрустящие, будто иней не на стекле, а под стеклом. В окно спальни Валентина посмотрела, поёжилась, сказала:

— Паш, сегодня должно быть холоднее тридцати.

— Посмотрим на уличном.

Уличный термометр, прибитый к сараю, показывал минус тридцать один. Стрелка держалась там уверенно: к шести утра станет ещё холоднее. Январь восемьдесят четвёртого решил вспомнить, что такое настоящая русская зима.

Я оделся. Валенки (Валентина подшила новые стельки, шерстяные, из старой кофты), тулуп (овчинный, мой рабочий), шапка-ушанка (уши вниз, завязал под подбородком), рукавицы. Вышел. Мороз был не просто холод — сухой, колючий, как если бы воздух заполнили тонкими кусочками стекла. Вдох обжигал ноздри изнутри, выдох сразу же превращался в плотный белый столб, который не таял, а висел в воздухе.

По снегу до правления — пятьсот метров, пять минут ходу. Улица пустая, свет в окнах, дым из труб столбом (настоящий столб, вертикальный, как в сказке: минус тридцать — дым не стелется, а поднимается прямо). Собаки не лаяли: в такой мороз собакам нет смысла выходить из будок, и я завидовал собакам.

В правлении Люся уже топила печку (газовую, с горелкой): пришла в пять, чтобы к моему приходу было тепло. Жара ещё не было, но уже не январь на улице, а что-то человеческое, плюс пятнадцать-семнадцать. Люся налила чай с тремя ложками сахара (себе с четырьмя — от мороза).

— Павел Васильевич, звонили уже: свиноферма — нормально, коровник — нормально, тепло. А вот по трубам — не очень хорошо.

— Что там?

— У Василия Степановича — он на мехдворе: в двух местах газ травит. Аварийно. Звонил в пять утра, просил вас, как будете.

Газовые трубы. Новые, проложенные два года назад, когда мы проводили в деревню газ. Проложенные честно, но в спешке к холодам (успели в конце октября), и за эти два года кое-где сварочные швы могли дать трещину. Особенно при минус тридцати: металл сжимается, швы напрягаются, где слабо — трескается. В 2024-м такие проблемы мне были знакомы по новостям: каждый январь при первых морозах коммунальщики чинят трубы, которые летом никто не трогал. Здесь всё то же самое, только без коммунальщиков: у нас газовая система частная, колхозная, и чинить её — нам.