Константин Градов – Год урожая 4 (страница 22)

День третий. Университет. Правление. Разговоры.

Утром — Лещенко попросил поговорить с людьми. Не с «показательными» — с обычными. «Павел Васильевич, дайте мне час. Один. Без вас. Я — похожу по деревне. Поговорю. Сам. Вы — не обижайтесь, но — когда председатель рядом, люди говорят не то, что думают.»

Не обижаюсь. Правильно. Профессионально. Лещенко — журналист старой школы: сам ходит, сам спрашивает, сам проверяет. Не с диктофоном (в восемьдесят третьем диктофон — роскошь и подозрение), а — с блокнотом. Глаза — в глаза. Вопрос — ответ. Записал.

Час. Я — сидел в правлении, пил чай Люсин (три ложки сахара — Люся не меняется), и — нервничал. Потому что — не контролировал. Не знал — с кем Лещенко разговаривает, что спрашивает, что ему отвечают. Может — Дед Никита расскажет, что «раньше лучше было, при Сталине порядок был». Может — кто-то из недовольных (а недовольные — есть всегда, в любом коллективе, в любую эпоху) — скажет что-нибудь кривое. Может — Хрящев (хотя до «Зари коммунизма» — тридцать километров, но мало ли).

Через час — Лещенко вернулся. Тихий. Задумчивый. Блокнот — исписан.

— Ну? — я спросил. Без обиняков. Нервничать — устал.

— Павел Васильевич, — Лещенко сел. Снял пальто (московское, потёртое — лёгким курским летом — лишнее). — Я поговорил с двенадцатью людьми. Доярка, тракторист, бухгалтер, ветеринар, завхоз, продавщица — ваша Маша, кстати, удивительная девочка, — учительница — ваша жена, парторг, старик какой-то — девяносто три года, говорит «газ хорошо, а печка лучше»…

Дед Никита. Ну конечно.

— … и ещё один. Молодой парень. Тихий. Сидел у правления на лавочке, записывал что-то в тетрадку. Я подсел, спросил — кто, чем занимается. Он — помощник бригадира. Кузьмичёв Андрей.

Андрей. У меня ёкнуло.

— Он мне рассказал, — Лещенко говорил медленно, подбирая слова. — Не сразу. Долго молчал. Потом — начал. Что — служил. Что — вернулся. Что — было плохо. Что — здесь, в колхозе, — помогли. Что — теперь работает, учится, считает. Что — хочет дальше.

Пауза. Лещенко смотрел — на блокнот, на свои записи. Потом — на меня.

— Павел Васильевич, я не буду об этом писать. Тема — закрытая. Афганистан — в «Известиях» — нельзя. Вы знаете.

Знаю. Афганистан в 1983-м — тема-табу. Газеты писали об «интернациональном долге» и «помощи братскому народу». О том, что парни возвращаются — сломанными, пустыми, с кошмарами — не писали. Не потому что журналисты не знали. Потому что — нельзя.

— Но — я запомню, — Лещенко добавил. — Когда-нибудь — можно будет. И тогда — напишу. Не сейчас. Потом. Но — запомню.

Он замолчал. Я — тоже. Два взрослых мужика — в кабинете правления, чай, тишина. И — невысказанное, тяжёлое, как свинцовый гроб, который привезут в деревню через три месяца.

— Игорь Семёнович, — сказал я. — А что — напишете? Сейчас?

Лещенко — достал блокнот. Пролистал — медленно. Страницы — мелким почерком, стенографические значки, стрелки, подчёркивания.

— Напишу — правду. Впервые за долгое время. Колхоз, где цифры — настоящие. Где бригадир считает солярку. Где доярка знает слово «маржа». Где магазин — свой, без посредников. Где учатся — вечером, после работы. Где председатель — орденоносец, и орден — заслуженный. Это — хорошая история, Павел Васильевич. Настоящая. Я давно не писал — настоящих. Спасибо.

Он встал. Пожал руку — и рукопожатие было другим: не вялым, как при встрече, — крепким, как будто за три дня — рука набрала силу. Или — просто Лещенко перестал экономить энергию на вежливость и начал тратить её на уважение.

— Статья — через две недели. Я пришлю — через обком — вёрстку на согласование. Фотографии — выберу лучшие. Заголовок — пока думаю.

— Спасибо, Игорь Семёнович.

— Не за что. Это — моя работа. Просто — впервые за годы — приятная.

Уехал. На попутке — до Курска, оттуда — поездом в Москву. С блокнотом, с «Зенитом», с двумя плёнками отснятого материала и — я надеялся — с историей, которая стоила рассказа.

Статья вышла через семнадцать дней. Шестнадцатого августа. Полполосы в «Известиях», четвёртая страница — раздел «Экономика. Сельское хозяйство.»

Заголовок — «Рассвет на 'Рассвете": как курский колхоз стал лабораторией нового хозяйствования.»

Под заголовком — фотография: я — на поле, Кузьмич — рядом, Крюков — на фоне. Лещенко выбрал — точно: не постановочную (их не было), а — рабочую, живую, пойманную щелчком между фразами. Три мужика — в поле, в рабочей одежде, на фоне пшеницы. Без галстуков, без трибун, без красных знамён. Просто — работа.

Вторая фотография — Антонина у сепаратора. В белом халате, с бруском масла в руках, взгляд — гордый, командный. Подпись: «Бригадир А. Г. Козлова: 'Мы считаем каждый литр"».

Третья — Кузьмич на тракторе. Кепка, улыбка (редкая — Лещенко поймал), руки на рычагах. Подпись: «Бригадир И. М. Кузьмичёв: тридцать пять центнеров с гектара — не предел.»

Текст — я прочитал три раза. Первый — быстро, пробегая глазами, выхватывая ключевые слова: «хозрасчёт», «себестоимость», «экономия горючего», «вечерние курсы», «магазин», «орденоносец Дорохов». Второй — медленно, вчитываясь, проверяя: не переврал ли что? Не приукрасил? Не придумал? Третий — с карандашом, подчёркивая — то, что понравилось, и то, что — насторожило.

Понравилось — многое. Лещенко писал — профессионально, скупо, без советского пафоса (насколько это возможно в «Известиях»). Факты — точные (я сверил с ведомостями Зинаиды Фёдоровны). Цитаты — настоящие (Кузьмичу — «моё», Антонине — «считаем каждый литр»). Тон — уважительный, но — без лакировки. Лещенко написал не «передовой колхоз, достойный подражания», а — «хозяйство, которое ищет ответы на вопросы, которые завтра встанут перед всей страной». Тонко. Умно. Опасно — для 1983-го: потому что «вопросы, которые встанут перед всей страной» — это намёк на реформы, а реформы — тема, которую при Андропове обсуждают шёпотом.

Насторожило — одно. Абзац в конце: «Опыт 'Рассвета" заслуживает изучения и распространения. Если хозрасчётный эксперимент курского колхоза оправдает себя в масштабе области — это может стать моделью для всей страны.» «Модель для всей страны» — это не журналистика. Это — политическое заявление. Лещенко — опытный, понимает вес слов. Значит — знал, что писал. Значит — хотел — именно этого: поднять ставки. С областного уровня — на всесоюзный.

И Стрельников — одобрил. Потому что вёрстка — шла через обком. И Стрельников — не вычеркнул этот абзац. Потому что — «модель для всей страны» — это и его заслуга. Стрельниковский эксперимент. Стрельниковская витрина. Стрельниковский результат.

Два покровителя — два вектора. Стрельников — область. Корытин — Москва. И теперь — «Известия» — между ними. Мост. Или — минное поле.

Деревня — узнала в тот же день. Птицын — районный журналист — привёз три экземпляра «Известий» (где достал — загадка; в районе центральных газет — по подписке, а подписка — на неделю позже). Правление загудело.

— Палваслич! — Люся — бледная, как обычно, но — от волнения, не от страха. — Нас — в «Известиях»! Нас — на всю страну!

— Нас — в «Известиях», — подтвердил я.

— А можно — вырезать? И на стенку? В правлении?

— Можно.

Кузьмич — пришёл, посмотрел на фотографию. Свою. На тракторе. С подписью: «тридцать пять центнеров — не предел». Долго смотрел. Потом — снял кепку. Почесал затылок. Надел обратно — на затылок. Доволен.

— Палваслич, — сказал. — Красиво вышел. А кепку — надо было поправить.

Антонина — молча вырезала свою фотографию. Аккуратно, ножницами. Убрала — в тетрадку. Ту самую, с маржой.

Нина — прочитала. Внимательно. Карандашом — подчеркнула. Потом — подошла:

— Павел Васильевич. «Модель для всей страны.» Это — серьёзно.

— Серьёзно, Нина Степановна.

— Серьёзно — значит, спросят. Приедут — и спросят. Проверят — и спросят. Теперь — на нас смотрит не район. Не область. Страна. И если что-то — не так…

— Всё — так, Нина Степановна. Цифры — настоящие. Документы — в порядке. Люди — работают.

— Знаю. Но — тридцать пять лет в партии — научили: чем выше поднимаешься — тем больнее падать.

Правда. Горькая, партийная, нинина правда. Чем выше — тем больнее. «Известия» — это высоко. Очень высоко. И если — упасть…

Но — не упадём. Потому что — цифры настоящие. Потому что — Кузьмич считает солярку. Потому что — Зинаида Фёдоровна ведёт ведомости. Потому что — Антонина знает маржу. Потому что — двадцать три человека ходят на курсы. Потому что — магазин работает. Потому что — всё это — не показуха, не фикция, не «потёмкинская деревня». Настоящее.

«Рассвет» — в «Известиях». На всю страну. Десять миллионов экземпляров. Москва — читает. Корытин — читает. ЦК — читает.

Щит — поднят. Высоко. Блестит.

И на этот блеск — летят все. Союзники — и враги. Друзья — и завистники. Покровители — и проверяющие.

Статья — в «Известиях». Корытин — в Москве. Стрельников — в обкоме. Дымов — в отчёте. Магазин — в райцентре. Хозрасчёт — в полях.

Посмотрим — что прилетит первым: поздравление или ревизия.

Глава 10

Август — тёплый, густой, сонный. Деревня — в том состоянии, когда кажется, что время остановилось: поля — зелёные, переходящие в золото, небо — высокое, бело-голубое, воздух — тяжёлый от запаха нагретой земли и травы. Коровы — на выпасе, ленивые, медленные. Куры — в пыли у заборов. Собаки — в тени. Люди — работают, но — размеренно, летне, без зимней лихорадки.