Константин Градов – Год урожая 4 (страница 14)

— Мельниченко, — я позвонил утром, в восемь. — Василий Григорьевич, мне нужны два преподавателя из сельхозинститута. Агрохимия и экономика. Для вечерних курсов — в колхозе. Раз в неделю. Или два. Транспорт — наш. Оплата — из фонда колхоза, официально. Можете помочь?

Мельниченко — помолчал. Не от удивления — от привычки: каждый мой звонок — это задача, и Василий Григорьевич всегда берёт паузу, чтобы прикинуть — сколько звонков ему самому придётся сделать.

— Преподаватели, — повторил он. — Из сельхозинститута. Для колхозников?

— Для колхозников. Повышение квалификации кадров. Можно оформить — как «в рамках решений ноябрьского пленума по вопросам совершенствования подготовки кадров для сельского хозяйства».

— Ну, Павел Васильевич, — Мельниченко хмыкнул. — Ты и формулировки — готовые.

— Стараюсь.

— Позвоню. Есть двое — Воронцов и Сомова. Воронцов — агрохимия, кандидат наук, энтузиаст. Давно хочет «в поле» — аудитории ему мало. Сомова — экономика, тоже кандидат, строгая, но — толковая. Обоим — давно хотелось настоящего дела.

— Идеально.

— Только — Павел Васильевич. Ты же понимаешь: преподаватели из института, в колхозе — это нестандартно. Ректор может — насторожиться. Мне нужна бумага: запрос от обкома на «шефскую помощь» или «научное сотрудничество». Стрельников — подпишет?

— Стрельников — подпишет. Это его эксперимент. «Повышение квалификации кадров в рамках хозрасчётного эксперимента, одобренного бюро обкома». Ему — выгодно.

— Тогда — неделя. Через неделю — оба приедут. Познакомишься.

Неделя. Семь дней. За семь дней — подготовить клуб, составить расписание, обзвонить людей, убедить Крюкова (который встанет в стойку при слове «доцент»), договориться с Таисией Ивановной (завклубом, которая — хозяйка территории и без её одобрения в клубе не чихнёшь), и — самое сложное — объяснить людям, зачем им это нужно.

Потому что в 2024-м «корпоративное обучение» — индустрия на миллиарды. Курсы, тренинги, вебинары, менторинг — весь арсенал. Здесь, в 1983-м — деревня, тысяча двести человек, из которых половина — за сорок, образование — восемь классов, и привычка учиться кончилась лет двадцать назад. Объяснить таким людям, что им нужно вечером, после работы, после фермы, после поля, — сесть за парту и слушать про «себестоимость» — задача нетривиальная. Мягко говоря.

Крюков — как я и ожидал — встал в стойку.

Мы сидели в его конторке — маленькой комнате при правлении, где Крюков хранил свои карты полей, журналы наблюдений и тетради с расчётами севооборота. На стене — публикация из «Земледелия», в рамке (я повесил — он привык). На столе — очередной чертёж: план посевной, поля, культуры, удобрения. Крюков работал — я зашёл.

— Иван Фёдорович, — сказал я. — Нужен разговор.

Крюков отложил карандаш. Посмотрел — настороженно. Не привык, когда к нему заходят «для разговора»: обычно — задача, план, вопрос. «Разговор» — значит, что-то непривычное.

— Из сельхозинститута приедет доцент. Воронцов. Кафедра агрохимии. Будет вести занятия — вечерние, в клубе. Для колхозников. Агрохимия: микроэлементы, подкормки, анализ почвы.

Крюков молчал. Три секунды. Пять. Я считал — потому что знал: чем длиннее молчание Крюкова, тем серьёзнее его несогласие.

— Доцент, — сказал наконец. Ровно. Без интонации. Как будто попробовал слово на вкус — и не определился: кислое или горькое.

— Доцент.

— Палваслич, — Крюков выпрямился. Пятьдесят один год, худощавый, жилистый, лицо — обветренное. Человек, который двадцать пять лет работал один. Без «доцентов», без «кафедр», без «кандидатов наук». С тетрадкой, карандашом и чернозёмом под ногтями. И — добился: тридцать пять центнеров, публикация в «Земледелии», лучший агроном области. Сам. — Я двадцать пять лет обходился без доцентов. Двадцать пять лет — поля, земля, погода, навоз. Справочники — да. Журналы — да. Доценты — нет.

— Иван Фёдорович, — я сел напротив. — Ты — лучший агроном, которого я знаю. Это — факт. Но — ты один. На четыре тысячи двести гектаров. Один. Ты не можешь быть на всех полях одновременно. Не можешь — обучить бригадиров тому, что знаешь. Не потому что не хочешь — потому что ты — практик, не преподаватель. Ты — умеешь делать. Воронцов — умеет объяснять. Вместе — вы закроете обе задачи.

— А если он — теоретик? Если он мне начнёт рассказывать, как сеять — по учебнику?

— Тогда — ты его поправишь. Ты — здесь главный. Воронцов — гость. Приглашённый специалист. Он приезжает — на твою территорию. Работает — под твоим контролем. Если чушь несёт — скажешь. Прямо. По-крюковски.

Крюков — усмехнулся. Первый раз за разговор. «По-крюковски» — означает: без дипломатии, в лоб, с аргументами из поля, а не из учебника.

— А если — не чушь?

— А если не чушь — научишься чему-нибудь новому. Двадцать пять лет — это опыт. Но — наука тоже не стоит на месте. Микроэлементы, новые методы подкормки, анализ почвы — Воронцов двадцать лет этим занимается. У него — лаборатория, реактивы, данные по всей области. У тебя — поле, руки, интуиция. Теория плюс практика — это не «доцент командует агрономом». Это — тандем.

Крюков молчал. Думал. Я видел: борьба. Гордость — против любопытства. Двадцать пять лет одиночества — против возможности наконец работать с кем-то, кто говорит на одном языке. Не на языке трудодней и валовки — на языке земли, химии, урожая.

— Ладно, — сказал Крюков. — Посмотрим. Но — если он мне скажет, что на наших чернозёмах нужно известкование, — я его в поле отведу и покажу pH. Лично.

— Договорились.

— Погнали, — Крюков взял карандаш. Вернулся к чертежу. Разговор — окончен.

«Погнали» — печать одобрения. Крюков — согласен. С оговорками, с ворчанием, с готовностью показать «доценту» pH лично — но согласен. А через месяц — я это тоже знал — Крюков и Воронцов будут сидеть над опытной делянкой, спорить о бор-молибденовой подкормке на озимой пшенице и пить чай из одного термоса. Потому что — когда два профессионала встречаются — гордость отступает. Остаётся — дело.

Но — через месяц. А пока — Таисия Ивановна.

Таисия Ивановна Петрова — завклубом. Женщина — организатор-универсал: ёлки, праздники, политинформации, кинопоказы, субботники, встречи ветеранов, «а кто будет флажки вешать?» — всё через неё. Клуб — её территория. В клубе — она — царица. И если кто-то хочет что-то делать в клубе — он идёт к Таисии Ивановне. Даже председатель.

— Таисия Ивановна, — я зашёл к ней в «кабинет» (комната за сценой, два на три метра, шкаф с реквизитом, стол, стул, запах нафталина и грима). — Мне нужен зал. Два вечера в неделю. Вторник и четверг.

— Для чего?

— Курсы. Вечерние. Для колхозников. Агрохимия, экономика, механизация.

Таисия Ивановна — женщина лет пятидесяти, крепкая, голосистая, с причёской, которая не менялась с шестьдесят пятого года (начёс, лак — гранитная конструкция). Она посмотрела на меня — оценивающе.

— Курсы — это хорошо. Но — вторник у меня репетиция. Хор готовится к Первомаю. Четверг — кинопоказ. «Москва слезам не верит» — третий раз крутим, но народ ходит.

— А среда и пятница?

— Среда — свободна. Пятница — тоже, но — пятница вечером, Павел Васильевич, кто ж в пятницу учиться придёт?

Логика — железная. Пятница вечером в деревне — святое время: баня, ужин, отдых. Учиться — в пятницу — утопия.

— Среда и суббота, — предложил я. — Суббота — утро. Десять часов.

— Суббота утро — можно. Среда вечер — можно. Только — стулья расставлять кто будет? И — мел для доски — где? У меня — три огрызка, и те — из школы, Валентина Андреевна дала.

— Мел — привезу. Стулья — Лёха расставит. Доска — есть?

— Школьная, на колёсиках. Стоит — за кулисами, с прошлогоднего семинара по гражданской обороне.

— Идеально.

Таисия Ивановна кивнула — деловито. Достала журнал (толстый, разлинованный, в котором записывалось всё — от репетиций хора до расхода электричества).

— Среда, девятнадцать ноль-ноль. Суббота, десять ноль-ноль. Курсы повышения квалификации. Ответственный — Дорохов П. В. Записала. Электричество — ваше, мел — ваш, стулья — Фролов.

— Спасибо, Таисия Ивановна.

— Не за что. Только — Павел Васильевич: если народ ходить не будет — я зал обратно заберу. Мне — «Москва слезам не верит» показывать. Четвёртый раз — но народ просит.

Справедливо. Народ — голосует ногами. Если не придут — значит, не нужно. Значит — я ошибся. Значит — переформатировать, подумать, попробовать иначе. Но — я не ошибся. Потому что знаю: двадцать — придут. Не сто, не двести — двадцать. И этих двадцати — хватит. Потому что двадцать мотивированных — лучше, чем сто согнанных.

Воронцов и Сомова приехали через неделю — в среду, к обеду. На институтском «ПАЗике», который довёз их до райцентра, а оттуда — Лёха на нашем грузовике.

Воронцов — первое впечатление: бородка. Не окладистая, не профессорская в классическом смысле — аккуратная, клинышком, которая придавала ему вид не столько учёного, сколько — земского врача из чеховской пьесы. Сорок пять лет, свитер под пиджаком (институтская привычка — в аудиториях холодно), портфель — набитый книгами так, что замок не закрывался. Руки — с пятнами от реактивов, въевшимися так же безнадёжно, как канифольные — у Мишки. Почвовед-практик: двадцать лет — лаборатория, но — в поле рвался всегда.

— Павел Васильевич! — он выскочил из грузовика первым, огляделся — жадно, как ребёнок в магазине игрушек. — Это — «Рассвет»? Слышал, читал — у Птицына в «Курской правде» — и — вот! Чернозёмы — у вас какие? Тяжелосуглинистые? Какой горизонт А? Гумус — сколько процентов?