Константин Градов – Год урожая 4 (страница 15)

Я не успел ответить — Крюков, который стоял у правления (вышел — «посмотреть, что за доцент»), — перехватил.

— Гумус — шесть и три процента. Горизонт А — семьдесят сантиметров. Чернозём — выщелоченный. Проблема — подвижный фосфор, его мало. Калий — нормально.

Воронцов повернулся. Увидел Крюкова. И — я это видел — в его глазах зажглось то, что зажигается у профессионала, когда он встречает другого профессионала: узнавание. Не по лицу — по словам. Крюков говорил на его языке. Редком языке — языке земли, химии, агрономии, — на котором в обычной жизни поговорить — не с кем.

— Крюков? — Воронцов протянул руку. — Иван Фёдорович? Я читал вашу статью — «Применение микроэлементных подкормок на чернозёмах»! В «Земледелии»! Превосходная работа — особенно по бору!

Крюков — пожал руку. Настороженно. Но — я заметил: уголок рта дрогнул. Не улыбка — заготовка улыбки. Крюкова похвалили. Не председатель — учёный. Не из вежливости — по делу. «Превосходная работа по бору» — это не дежурный комплимент, это — один специалист оценил другого. И Крюков — двадцать пять лет работавший один, без коллег, без «превосходных работ», без признания — оценку принял. Молча. Но — принял.

— Пойдёмте, — сказал Крюков. — Покажу поле номер четырнадцать. Там — тридцать пять и два.

Они ушли. В поле. Не поздоровавшись со мной (Крюков), не допив чай (Воронцов), не дождавшись экскурсии (оба). Ушли — как уходят два мальчишки, которые обнаружили общий интерес и забыли обо всём остальном.

Через три часа — вернулись. Грязные — по колено. Воронцов — с образцами почвы в полиэтиленовых пакетах (где он их взял — загадка). Крюков — с выражением лица, которого я не видел за пять лет: оживлённым. Крюков — оживлённый. Крюков, который обычно говорит «погнали» и уходит — оживлённый. Говорил — быстро, жестикулировал (впервые!) — с Воронцовым:

— Я вам говорю — бор работает. На озимой — однозначно. Но — медь? Вы уверены, что медь на наших чернозёмах даст эффект? Содержание меди — нормальное, я проверял…

— Нормальное — по валовому! — Воронцов взмахнул пакетом с землёй. — Но — подвижная форма! Подвижная медь — это другое! Нужен анализ — в нашей лаборатории! Давайте я возьму образцы, через неделю — результаты!

Крюков — двадцать пять лет без коллег — нашёл коллегу. Человека, который понимает. Который говорит — «подвижная форма» — и это не абстракция из учебника, а — конкретный вопрос, конкретный анализ, конкретный ответ. Впервые за двадцать пять лет — Крюков не один.

Тандем — родился. На грязной полевой дороге, между пакетами с образцами и спором о подвижной меди. Так рождаются все настоящие профессиональные союзы — не на совещаниях, не на конференциях, а — в поле, в грязи, в деле.

Сомова — другая. Полная противоположность Воронцову — как лёд и пламень, как Excel и PowerPoint, как бухгалтерия и маркетинг.

Ирина Павловна Сомова — тридцать восемь лет, строгая, очки — прямоугольные, костюм — серый, причёска — пучок, тетрадь — в руке. Красивая — но за строгостью не сразу видно. Нужно присмотреться — а присматриваться Сомова не позволяет, потому что через пятнадцать секунд знакомства ты уже получаешь вопрос — точный, конкретный, с цифрами.

— Павел Васильевич, — она пожала мне руку (коротко, сухо — как Стрельников, только — без угрозы). — Себестоимость литра молока — сколько?

— Двенадцать копеек, — ответил я автоматически.

— А масла? Из этого молока?

— Тридцать восемь копеек за килограмм. Включая переработку.

— Хорошо, — она кивнула. Записала в тетрадь. — А отпускная цена?

— Масло — рубль десять через райпотребсоюз. Если напрямую — рубль тридцать, но напрямую — пока не можем.

— Маржа — от семидесяти двух копеек до девяноста двух. На литре молока — маржа шесть копеек. На килограмме масла — минимум семьдесят две. Переработка увеличивает маржинальность в двенадцать раз. Вы это знаете?

— Знаю.

— А ваши колхозники — знают?

— Антонина — знает. Интуитивно. Остальные — нет.

— Вот, — Сомова щёлкнула ручкой. — Для этого я — здесь.

Я смотрел на неё — и думал: в 2024-м Сомова была бы финансовым директором. Или — партнёром в аудиторской компании. Или — профессором бизнес-школы. Здесь, в 1983-м — старший преподаватель сельхозинститута, кандидат наук, автор учебника, который напечатали тиражом пятьсот экземпляров и из которого триста — лежат на складе. Тридцать восемь лет, ум — бритва, знания — энциклопедические, и — ни одного студента, который применил бы её теорию на практике.

До сегодняшнего дня.

— Ирина Павловна, — сказал я. — Добро пожаловать в «Рассвет».

— Спасибо. Где — клуб?

Без small talk. Без экскурсий. «Где клуб» — и к делу. Идеальный преподаватель.

Первое занятие — среда, девятнадцать ноль-ноль. Май. Вечер — тёплый, длинный, пахнет черёмухой и свежей землёй (посевная — в разгаре, но сегодня — перерыв, дождь утром, почва мокрая — Крюков сказал «ждём»).

Клуб — зал на восемьдесят мест. Стулья — расставлены (Лёха постарался — рядами, как в школе). Доска — школьная, на колёсиках, с надписью «ГО» (гражданская оборона — наследие прошлогоднего семинара, стёрли, но контуры — видны). Мел — привезённый мной, целый, белый, в коробке. На столе перед доской — графин с водой, стакан. Занавес — задёрнут (чтобы не видно было реквизит новогоднего утренника: Дед Мороз — ватный, Снегурочка — картонная, ёлка — искусственная, с проплешинами).

Пришли — двадцать три человека.

Двадцать три из тех, кому я объявлял. Из взрослого работоспособного населения деревни — человек шестьсот-семьсот. Конверсия в районе четырёх процентов. Низкая, если считать по меркам 2024-го, где на бесплатный вебинар приходит тридцать процентов зарегистрированных. Но здесь — не вебинар. Здесь — деревня, вечер, после полного рабочего дня на поле или ферме, в кирзовых сапогах и ватниках. И двадцать три человека — пришли. Сами. Не по приказу — по желанию. Это — не четыре процента. Это — двадцать три победы.

Кузьмич — первый ряд, у окна, привычное место. Пришёл — из вежливости, я видел. Не потому что хотел учиться — потому что председатель попросил. Кепка — на колене. Лицо — скептическое.

Антонина — второй ряд, с тетрадью (общая, девяносто шесть листов, та самая, для переработки — но на последних страницах — чистые листы для записей). Пришла — по делу. Антонина — всегда по делу.

Серёга Рябов — третий ряд, глаза — любопытные. Двадцать девять лет, тракторист, друг Андрея. Пришёл — из любопытства. Серёга — парень открытый: если интересно — идёт. Если скучно — уйдёт. Проверка — через десять минут.

Андрей Кузьмичёв — задний ряд. Тихий, широкоплечий, с тетрадкой. Сел — в углу, как всегда — подальше от людей. Но — пришёл. Это — главное.

Лёха и Маша Фроловы — вместе, середина зала. Лёха — с видом «ну, посмотрим», Маша — с видом «интересно». Молодая семья — завхоз и будущая продавщица. Им — нужнее всех: магазин — впереди, а считать — пора.

Степаныч — пришёл. Сел рядом с Кузьмичом — через стул. Молча. Митрич — не пришёл. Ожидаемо: Митрич считает в уме, ему преподаватели не нужны. Его бухгалтерия — в голове, и она — работает.

Ещё — Зоя Маркова, мать Кольки, доярка с фермы Антонины. Тихая, в платке, с натруженными руками. Зачем пришла? Не знаю. Может — за Антониной, за компанией. Может — хочет узнать что-то, чего не знает. Может — просто некуда идти вечером, когда сын — в Афганистане, и тишина дома — давит.

Ещё — десяток лиц, которые я знал, но не всех — по имени. Трактористы, доярки, разнорабочие. Люди — которым не всё равно. Или — которым стало любопытно. Или — которым сказали «там интересно, приходи». Мотивация — разная. Факт — один: пришли.

Сомова — вышла к доске. Серый костюм, очки, тетрадь. Посмотрела — на зал. Двадцать три пары глаз — из которых половина — настороженных, четверть — любопытных, четверть — скучающих (Кузьмич — уже зевнул).

— Добрый вечер, — голос — ровный, чёткий, без волнения. Профессионал — ей не впервой. Только аудитория — впервой. Не студенты — колхозники. Не двадцатилетние — за сорок. Не абстракция — жизнь. — Меня зовут Ирина Павловна Сомова. Я — преподаватель экономики сельского хозяйства. Сегодня — первое занятие. Тема: «Себестоимость продукции и пути её снижения».

Кузьмич — покосился на меня. Взгляд: «Палваслич, это — надолго?»

Сомова — перехватила.

— Иван Михалыч, — она сказала (и я удивился — она знала имена, Мельниченко снабдил?). — Вы вчера пахали?

Кузьмич — опешил.

— Пахал. А — чё?

— Сколько солярки ушло?

— Ну… литров триста, может, триста двадцать…

— А сколько — должно было?

Пауза. Кузьмич — задумался. Посмотрел — на меня (мы же это считали — по хозрасчётным ведомостям). Потом — обратно на Сомову.

— Двести восемьдесят.

— А куда делись сорок лишних литров?

Кузьмич открыл рот. Закрыл. Почесал затылок. В зале — тишина. Двадцать три человека — смотрели на Кузьмича, на Сомову, обратно на Кузьмича. И каждый — думал: «А у меня — куда?»

— Вот это, — Сомова повернулась к доске, написала мелом крупно: «СЕБЕСТОИМОСТЬ» — и есть наша тема. Сколько мы тратим — и сколько должны. Разница — ваши деньги. Или — ваши потери.

Кузьмич — не заснул. Ни через десять минут, ни через двадцать, ни через сорок. Потому что Сомова — не читала лекцию. Сомова — разговаривала. С Кузьмичом — про солярку. С Антониной — про молоко. С Серёгой — про запчасти. С каждым — про его деньги, его работу, его экономику.