Константин Градов – Год урожая 4 (страница 12)

Читал — по бумажке. Длинно, канцелярски, с формулировками, которые рождались в обкомовских кабинетах и спускались вниз — как река, которая по пути собирает мусор. «Усилить контроль», «обеспечить проведение рейдовых проверок», «организовать дружины из числа коммунистов и комсомольцев», «составить графики патрулирования», «ежедекадно представлять отчёт о количестве выявленных нарушителей».

Ежедекадно. Раз в десять дней — отчёт. С цифрами. С фамилиями. С мерами «воздействия».

— Задача, товарищи, — Сухоруков оторвался от бумажки, посмотрел в зал. — Простая. Навести порядок. Показать, что район — на уровне. Что мы — выполняем решения партии не для галочки, а — по существу.

Зал молчал. Двенадцать председателей — смотрели, кто — в пол, кто — в потолок, кто — на меня (почему на меня? потому что я — орденоносец, и если орденоносец молчит — значит, можно молчать). Тополев — через два ряда, лицо — напряжённое, руки — сцеплены. Знает уже. Проблемы — уже начались.

Инструктор из обкома — встал. Бледный, худой, очки — большие. Не Дымов — другой, из организационно-партийного отдела. Голос — тонкий, казённый, как из громкоговорителя на вокзале.

— Товарищи руководители, обращаю ваше внимание: по области — сорок два случая нарушения трудовой дисциплины, выявленных в ходе рейдов за первую декаду апреля. Из них в нашем районе — ноль. Ноль, товарищи. Обком — задаёт вопрос: это значит, что в районе — идеальная дисциплина? Или — что рейды не проводятся?

Тишина. Тяжёлая, ватная. «Ноль» — это не комплимент. Это — обвинение. «Ноль пойманных» — значит, «ноль работы». В советской системе отчётности — нулевой результат хуже плохого. Плохой — можно объяснить. Нулевой — объяснять нечем.

Сухоруков побледнел. Я видел: он понял. Ему нужны цифры. Пойманные. Наказанные. Отчёт. Не для порядка — для обкома. Для Стрельникова, который — спросит. И который — нули — не принимает.

Совещание закончилось через час. Итог: каждый руководитель хозяйства обязан организовать «добровольную народную дружину» из трёх-пяти человек, обеспечить патрулирование территории в рабочее время, вести журнал выявленных нарушений и ежедекадно (!) представлять отчёт в райком.

Патрулирование территории в рабочее время. В деревне. Где ближайший кинотеатр — в райцентре, тридцать километров. Где баня — одна, топится по субботам. Где магазин — один, и туда ходят бабки, которые не работают, потому что — пенсия.

Кого ловить? Куда патрулировать? Зачем?

Вопросы — риторические. Ответ — один: потому что — директива. Потому что — обком. Потому что — Андропов.

Абсурд. Чистый, дистиллированный, советский абсурд. Но — абсурд, за невыполнение которого — снимают. Поэтому — выполняем.

После совещания я вышел на крыльцо райкома — подышать. Апрель — грязный, мокрый, но — тёплый. Солнце — яркое, сквозь облака. Лужи — повсюду. Снег — доживает последние дни: серый, пористый, как губка.

Меня догнал Тополев.

Сергей Ильич Тополев — председатель «Знамени труда», тридцать девять лет, мой ученик (если можно так сказать — я его не учил, я его — направлял). Три года в сети. Колхоз — поднял: не до рассветовских высот, но — с восьмидесяти процентов плана до девяноста пяти. Подряд — внедрил. Переработку — начал. Человек — толковый, энергичный, но — молодой. Молодой — не по возрасту, по опыту. Три года председателем — это немного. А Андропов — это не учебная задача.

— Павел Васильевич, — Тополев говорил быстро, тихо, оглядываясь. — У меня — проблема. Два тракториста. Ковригин и Сёмкин. Попались.

— Где?

— В бане. В райцентре. Во вторник. В два часа дня.

— В рабочее время.

— В рабочее время, — Тополев кивнул. — Патруль — участковый и две тётки из профсоюза. Записали. Фамилии — в протоколе.

Я посмотрел на него. Тополев — нервничал. Руки — в карманах, пальцы — шевелились. Глаза — бегали. Не от вины — от страха. Потому что два тракториста в бане — это не дисциплинарный проступок. При Андропове — это политическое дело. «Нарушение трудовой дисциплины в период проведения мероприятий по укреплению порядка». Попробуй объясни обкому, что мужики просто мылись. Что в деревне — баня по вторникам, потому что в субботу — все заняты. Что трактора всё равно стояли — ждали запчастей. Что никакого ущерба производству — ноль. Попробуй объясни. Обком — не слушает объяснений. Обком — считает цифры.

— Что сделал?

— Выговоры обоим. В приказе. В личные дела. Как положено.

— Это — мало.

— А что — много?

— Серёж, — я повернулся к нему. — Послушай. Ты сейчас — в позиции «виноват и оправдывается». Это — проигрышная позиция. Тебя — ткнули носом: два твоих человека — в бане, а не на работе. И ты — оправдываешься: выговоры, приказ, «больше не повторится». Слабая игра.

— А какая — сильная?

— Атакуй.

Тополев посмотрел на меня — как Мишка, когда я сказал «учи английский». С непониманием — но с доверием.

— Атаковать — как?

— Завтра — созываешь правление. Объявляешь: «В связи с указаниями партии и правительства, в колхозе 'Знамя труда" вводится программа укрепления трудовой дисциплины.» Программа — на бумаге, красиво оформленная, с пунктами. Пункт первый: бригадный подряд — самоконтроль внутри бригад. Пункт второй: ежедневная перекличка — утром и в обед. Пункт третий: ответственность бригадира — за каждого члена бригады. Пункт четвёртый: стенгазета — «доска дисциплины», кто опоздал, кто пришёл — вовремя.

— Стенгазета?..

— Стенгазета. Формальность — но работает. Потому что мужик, чья фамилия висит на «доске дисциплины» в категории «нарушитель» — перед всей деревней — больше не пойдёт в баню во вторник. Стыд — лучший контролёр.

Тополев слушал. Морщил лоб. Я видел: переваривает. Не привык — думать так. Привык — реагировать: случилось — наказал — доложил. А нужно — наоборот: не ждать, пока случится, а — предложить решение до того, как спросят. Инициатива. Проактивность. В 2024-м — базовый навык любого менеджера. Здесь — откровение.

— И — главное, Серёж: не ты виноват, что два мужика пошли мыться. Ты виноват, если не предложил решение. Район видит: «Знамя труда» — не проблема, «Знамя труда» — решение. У Тополева — программа дисциплины. У Тополева — подряд, самоконтроль, стенгазета. Два нарушителя — были, пять мероприятий по исправлению — внедрены. Кто — молодец? Тополев — молодец. Потому что не прячется, а — действует.

— А если — опять поймают?

— Не поймают. Потому что после стенгазеты — мужики сами перестанут. А если нет — бригадир разберётся. Подряд — для того и нужен: бригадир — начальник, бригада — его ответственность. Если из его бригады — нарушитель — страдает вся бригада. Коллективная ответственность — работает лучше любого участкового.

Тополев — выдохнул. Первый раз за разговор.

— Павел Васильевич, — он сказал. — Спасибо. Я бы — не додумался.

— Додумаешься. В следующий раз — додумаешься. А сейчас — езжай, пиши программу. Если нужна помощь — звони. Я нашу — дам за образец.

— А у вас — есть?

— У нас — нет. Нам — не нужна.

— Почему?

— Потому что у нас — порядок. Четыре года — порядок. Подряд работает — люди контролируют сами. Кто плохо работает — бригада выдавливает. Кто пьёт на работе — ни одного случая за два года. Кто прогуливает — некому, потому что если прогулял — бригада недополучила, и бригада — спросит. Не председатель — бригада.

Тополев посмотрел — с завистью. Не злой — белой. «Как у тебя получается, а у меня — нет?» Ответ — пять лет. Пять лет работы, перестройки, ломки, выстраивания — день за днём. Тополев — три года. Дойдёт. Если не сломают раньше.

— Езжай, — повторил я. — И — Серёж: не бойся. Андроповские рейды — это не навсегда. Год — полтора. Пережить — и дальше.

— Откуда ты знаешь — год-полтора?

— Чувствую, — сказал я. — Интуиция.

Интуиция. Ага. Интуиция, основанная на послезнании, Википедии и двадцати годах ретроспективного анализа. Но Тополеву — хватило. Кивнул. Пожал руку. Ушёл — к своему «УАЗику», к своему колхозу, к своим двум трактористам и стенгазете.

В «Рассвете» — тишина. Не мёртвая — рабочая. Апрель — предпосевная: ремонт техники, подготовка семян, планирование, совещания. Люди — на местах, каждый — при деле. Прогульщиков — нет, потому что — некуда и незачем. Пьяных — нет, потому что — четыре года назад я эту историю закрыл, и с тех пор — ни одного рецидива (ладно, один, Петрович зимой на крещение — но Кузьмич его так отчитал, что Петрович неделю ходил красный и трезвый, как стекло).

Дружину — организовал. Формально. Нина Степановна, Лёха и Серёга Рябов — три человека. «Патрулирование» — раз в день, десять минут: Нина проходит по правлению, Лёха — по складам, Серёга — по мехдвору. Фиксируют: «нарушений не выявлено». Журнал — ведёт Люся (почерком, от которого Зинаида Фёдоровна морщится, но — разборчиво).

Театр. Чистый театр. Но — театр, который нужен: потому что — отчёт. Ежедекадный. В райком. С цифрами. С подписями. С печатью.

— Павел Васильевич, — Нина подошла ко мне после первого «патрулирования». — Это — издевательство.

— Это — директива обкома, Нина Степановна.

— Я тридцать пять лет в партии. Директив — видела. Но — ходить по правлению и проверять, не прогуливает ли бухгалтер?..

— Зинаида Фёдоровна — на месте?

— На месте. Как всегда. С семи утра.

— Вот. Запишите в журнал: «Зинаида Фёдоровна — на рабочем месте в семь ноль-ноль. Нарушений не выявлено.» И — дальше.