Константин Градов – Год урожая 3 (страница 5)

— Просили в начале сезона или за полгода?

Он посмотрел на меня. Помолчал.

— В начале, — признал он.

— За полгода — дают, — сказал я. — Не всегда. Но — чаще.

Он кивнул. Медали звякнули.

Антонина встретила делегацию у ворот фермы — в белом халате, в резиновых сапогах, с видом директора крупного предприятия, принимающего почётных гостей. Это было немного комично — белый халат поверх телогрейки, — но Антонина делала это с такой хозяйской уверенностью, что через минуту перестаёшь замечать телогрейку и начинаешь видеть только уверенность.

— Добро пожаловать в наш коровник, — сказала она. — Прошу — с краёв не пугать, они спокойные, но посторонних не любят.

«Они» — это двести голов чёрно-пёстрой, которые в новом коровнике жили по регламенту, разработанному Антониной и мной вместе в конце семьдесят девятого. Регламент включал: молокопровод, танк-охладитель, посекционное содержание, режим кормления по нормам, записанным в тетрадь, которую Антонина держала у доильного аппарата.

Коровник произвёл впечатление.

Это было видно по тому, как делегация вошла и остановилась — просто остановилась, огляделась. Не потому что что-то необычное — коровник как коровник: стойла, поилки, молокопровод. Но — чистый. Без запаха, который обычно ассоциируется с понятием «советская животноводческая ферма». Хорошо освещённый — три лампочки работали из трёх, что по меркам эпохи было уже достижение. Коровы стояли спокойно.

— Надои? — спросил один из председателей.

— Сейчас — тринадцать литров в сутки на голову, — ответила Антонина. — В прошлом году в среднем было одиннадцать и шесть. Растём.

— За счёт чего?

— За счёт кормления, — сказала Антонина просто. — Кормов вдосталь. Режим соблюдаем. Ветеринар — раз в две недели. Ну и — новый коровник. Животным тоже важно, где жить.

Последнее было сказано совершенно серьёзно — не для красного словца. Антонина в это верила. И, по цифрам, была права.

Молодой председатель — тот, что был примерно мой ровесник — остановился у молокопровода. Потрогал трубу, проследил взглядом до танка.

— Молокопровод — откуда?

— Через Тараканова, — сказал я. — Облснаб. Заявку подавали в начале семьдесят девятого, пришло в конце того же года.

— Долго.

— Год — это быстро, — сказал я.

Он усмехнулся. Это был хороший знак: человек с юмором — понимает реальность.

— Меня зовут Медведев, — сказал он, протянув руку. — Дмитрий Сергеевич. «Дружба», Горшеченский район.

— Дорохов, — ответил я. — Павел Васильевич.

— Я знаю, — сказал он. — Я вас слушал в Курске. Приехал именно поэтому.

Мы пожали руки — крепко, по-деловому.

Медведев. Запомним.

После фермы — обед в правлении. Люся расстаралась: щи, картошка, хлеб, в торжественном углу — запотевший графин с чем-то прозрачным, который явно не с водой. Кто принёс графин — вопрос открытый, но Люся поставила его так деловито, что спрашивать как-то неловко.

За столом — разговаривали.

Это — важная часть, которую часто недооценивают: не осмотр фермы, не цифры в докладе, а — обед за одним столом. Когда люди едят вместе, они разговаривают иначе. Без протокола. Без «товарищ председатель». Просто — мужик с мужиком, о деле.

Я сидел рядом с Гавриловым и слушал.

Медвенский район — хозяйства средние. Один передовой — колхоз «Путь Ленина», два отстающих. Техники — вечно не хватает. С кадрами — молодёжь уходит в Курск, не держать. Гаврилов говорил об этом без жалоб — констатировал, как констатируют климат: вот такая погода, и с ней надо работать.

— У вас молодёжь держится? — спросил он.

— Держится, — сказал я. — Не вся, но — лучше, чем три года назад.

— За счёт чего?

— Зарплата. Жильё — один дом построили в семьдесят девятом, ещё один планируем. Работа — с результатом: люди понимают, зачем работают. Это — важнее, чем кажется.

Гаврилов подумал.

— Зарплата — это фонд, — сказал он. — Фонд — это план. План — это норматив. Норматив — это выше нас.

— Норматив — это потолок, — согласился я. — Но фонд материального поощрения — отдельная статья. Туда идёт часть сверхплановой прибыли. Там — манёвр есть.

— Где читали?

— В постановлении Совмина тысяча девятьсот семьдесят шестого года.

Он поднял бровь. Я понял — не все читают постановления Совмина. Это, в принципе, понятно: читать их — то ещё удовольствие. Но иногда там встречаются полезные вещи.

— Дайте реквизиты, — сказал Гаврилов.

— Дам. — Я сделал пометку в блокноте.

Медведев, который сидел через два человека, поймал мой взгляд и кивнул: слышал, записал. Правильный парень.

Пожилой председатель с медалями — его звали Харченко, из «Победы» — ел щи, молчал, но слушал. Это тоже информация: человек, который молчит за столом, не значит, что ему неинтересно. Иногда — наоборот.

После обеда, когда делегация собиралась к машинам, Харченко подошёл ко мне.

— Дорохов, — сказал он. — Скажи мне прямо. Это у тебя — уникальный колхоз или — можно повторить?

— Можно повторить, — сказал я. — Не всё сразу. По частям.

— Что — в первую очередь?

Я подумал секунду.

— Агроном. Найдите хорошего агронома и не мешайте ему работать. Это — первое.

Он кивнул. Медали снова звякнули — тихо, как маленький колокол.

— Спасибо, — сказал он. И пошёл к «газику».

Вторая делегация появилась через девять дней.

На этот раз — из самого Курска. Не председатели — методисты обкомовского отдела, которые собирали «передовой опыт» для методических материалов. Четыре человека с блокнотами и деловым видом людей, у которых план по «передовому опыту» такой же, как у меня план по зерну: надо выполнить.

Я им рассказал. Они записали. Один фотографировал — плёночным аппаратом, без согласования со мной, что по-хорошему не очень правильно, но — пусть. Фотографии коровника в методическом материале обкома — это реклама, которую я бы за деньги не купил.

Третья делегация — через неделю. Из Льговского района, восемь человек.

Четвёртая — ещё через пять дней.

К середине марта у меня появилось устойчивое ощущение, что «Рассвет» превращается в туристический объект.

Кузьмич пришёл в правление в среду, когда очередная группа — на этот раз из Фатежского района, семь человек — только уехала, и я сидел за столом с чашкой остывшего чая и думал о том, что сегодня успел сделать из реальных дел. Список был неутешительным.

— Палваслич, — сказал Кузьмич, закрыв за собой дверь.

— Кузьмич, — сказал я.

— Разговор есть.

— Садись.

Он сел. Снял шапку, положил на колени. Это был знак: разговор серьёзный. Шапку на колени Кузьмич клал только когда собирался сказать что-то важное.