Константин Градов – Год урожая 3 (страница 7)

Я записал в блокнот структуру «дня открытых дверей»: десять утра — правление, цифры, схема подряда (сорок минут). Одиннадцать — агрономический блок с Крюковым, поля или семинарская комната (тридцать минут). Двенадцать — ферма, Антонина (тридцать минут). Двенадцать тридцать — обед, живой разговор (час). Два — отъезд.

Четыре часа. Ёмко. Без воды.

Поставил под записью вопрос: «А точно нам это нужно?»

Подумал.

Вычеркнул вопрос.

Нужно. Область смотрит — надо быть видимым. Но быть видимым — не значит стоять перед гостями всё рабочее время. Можно быть видимым — и работать.

Вопрос только в балансе.

Баланс — найдём.

В воскресенье вечером — после того, как дети легли и Валентина ушла проверять тетради, что она делала каждое воскресенье с методичностью хронометриста, — я сидел на кухне с чаем и думал об одной вещи.

«Рассвет» — витрина.

Это слово я первый раз услышал от Гаврилова, который произнёс его одобрительно: «У вас тут — витрина хорошая, Павел Васильевич.» Витрина — это хорошо. Витрина привлекает покупателей. Покупатели приносят деньги — ну, или в советских реалиях: связи, поддержку, внимание нужных людей.

Но витрина привлекает не только покупателей.

Витрина привлекает людей, которые хотят выяснить, что за ней прячется. Проверить, не слишком ли там красиво. Найти, где краска облупилась.

Фетисов — не исчез. Он отступил. Это разные вещи. И чем громче «Рассвет» звучит на областном уровне, тем — интереснее для таких людей: а вдруг там что-то не так?

Переработка — Антонина уже думает. Подсобные хозяйства — работают. Залежи — растут.

Всё это — правильно. Всё это — в рамках закона. Всё это — документально оформлено, Нина проверяла.

Но у красивой витрины всегда найдётся тот, кто захочет её разбить.

Надо быть готовым.

Я сделал ещё одну запись в блокноте: «Документы — все в порядке. Зинаида Фёдоровна — три раза проверить до апреля.»

Закрыл блокнот.

Ходики тикали. За окном — тихий мартовский вечер, снег осел ещё немного, к утру подморозит.

Через три недели — посевная.

Посевная — это работа. Не витрина, не делегации, не доклады. Просто — поле, трактор, семена, сроки, погода.

Этого я всегда ждал с каким-то особенным чувством, которое трудно определить точнее чем «азарт». Бизнес-проект, который запускается раз в год, при котором нельзя перенести дедлайн, нельзя попросить продление, нельзя написать инвестору «будет чуть позже». Земля не ждёт.

Это — честно.

Я люблю, когда честно.

Глава 3

Антонина пришла в правление во вторник, в десять утра, без предупреждения, в ватнике и резиновых сапогах — прямо с фермы, судя по запаху, который вошёл в кабинет на полшага раньше неё.

Люся выглянула из-за двери с выражением «я пыталась задержать, но вы же знаете Антонину Григорьевну». Я знал.

— Палваслич, — сказала Антонина, садясь на стул без приглашения, — разговор есть. Серьёзный.

— Слушаю, — сказал я.

Она достала из внутреннего кармана ватника тетрадку. Не блокнот — именно тетрадку, школьную, в клеточку, сорок восемь листов, с загнутыми углами и пятном от чего-то молочного на обложке. Раскрыла на странице, исписанной её крупным, корявым почерком — цифры столбиком, стрелочки, подчёркивания, одно слово обведено дважды.

— Вот, — сказала она и положила тетрадку передо мной. — Смотрите.

Я посмотрел.

Цифры были простые. Настолько простые, что удивительно, почему я сам до этого не дошёл — или, вернее, почему дошёл, но отложил: слишком много дел, слишком много фронтов одновременно, руки не дотянулись. А Антонина — дотянулась.

Молоко. Мы сдаём на Сухоруковский молочный завод по восемнадцать копеек за литр. Восемнадцать копеек — государственная закупочная цена, первый сорт, жирность три и шесть. Хорошее молоко, свежее, из нового коровника с танком-охладителем. Завод его принимает, перерабатывает и выпускает масло, сметану, творог. Масло в магазине стоит три рубля шестьдесят копеек за килограмм.

Антонина обвела это число дважды. Тремя рублями шестьюдесятью копейками — и восемнадцатью копейками. Между ними — пропасть, в которой лежат деньги. Чужие деньги. Наши — потенциально.

— На килограмм масла, Палваслич, нужно примерно двадцать литров молока, — говорила Антонина. — Двадцать литров по восемнадцать копеек — это три рубля шестьдесят. — Она ткнула пальцем в тетрадку. — Ровно столько, сколько стоит кило масла в магазине. Но это — закупочная цена молока. А переработка? А торговая наценка? Завод получает масло почти бесплатно — по себестоимости сырья. Вся маржа — у них.

Она не сказала «маржа». Она сказала «разница». Но я услышал «маржа» — потому что именно это и было.

— Антонина Григорьевна, — сказал я, — а если мы делаем масло сами?

— В том и вопрос, — ответила она. — Сепаратор у нас есть. Старый, ручной, Степанович чинил в прошлом году — работает. Маслобойку — можно достать. Формы для творога — вообще копейки, деревянные прессы, любой плотник сделает. Помещение — пристройка к коровнику, её только утеплить и побелить.

Она говорила — и перелистывала тетрадку. На следующей странице — расчёт. Не бизнес-план, нет. Бизнес-план — это PowerPoint на двадцать слайдов с юнит-экономикой и графиком окупаемости. У Антонины — столбик цифр, написанных карандашом, с поправками, зачёркиваниями и одним жирным подчёркиванием: «280 ₽/мес — чистая прибыль (минимум)».

Двести восемьдесят рублей чистой прибыли в месяц. Это — если перерабатывать хотя бы двадцать процентов нашего молока в масло и творог и продавать на колхозном рынке в райцентре по рыночным ценам. Двести восемьдесят рублей — это зарплата хорошего инженера. Каждый месяц. Из воздуха — вернее, из молока, которое мы и так производим.

Я смотрел на тетрадку и думал: вертикальная интеграция. Контроль цепочки создания стоимости — от коровы до прилавка. Это ровно то, о чём мечтали в «ЮгАгро», когда обсуждали стратегию вертикального роста: не продавай сырьё — продавай продукт. Маржинальность сырья — минимальная, маржинальность продукта — в разы выше. Это было верно для агрохолдинга две тысячи двадцатых годов, и это так же верно для советского колхоза тысяча девятьсот восемьдесят первого.

Антонина ничего не знала про вертикальную интеграцию. Она знала про молоко, про масло и про то, что разница между восемнадцатью копейками и тремя шестьюдесятью — это «потерянная прибыль». Её слова. Не мои.

Хорошие предприниматели, подумал я, не читают учебников по маркетингу. Они считают. И приходят к тем же выводам — только без терминологии.

— Антонина Григорьевна, — сказал я. — Сколько времени тебе нужно, чтобы это запустить?

Она подняла голову — и в глазах было то выражение, которое я видел у неё ровно один раз: когда мы открывали новый коровник и она впервые прошла по чистому, светлому, пахнущему побелкой помещению с молокопроводом и секционными стойлами. Выражение — «наконец-то».

— Месяц, — сказала она. — Если поможете с оборудованием.

— Помогу, — сказал я.

Но перед тем как помогать с оборудованием, нужно было решить вопрос посерьёзнее.

Вопрос назывался: а можно ли?

В советской экономике «можно» и «нельзя» — понятия не юридические, а ситуативные. Формально — можно почти всё, что не запрещено прямым постановлением. На практике — нельзя почти ничего, что не одобрено конкретным человеком на конкретном уровне. Между «формально можно» и «практически нельзя» — зона, в которой живёт девяносто процентов советской хозяйственной деятельности. Зона тумана. Зона «на ваше усмотрение, но если что — вы предупреждены не были».

Переработка молока при колхозе. Звучит безобидно. Колхоз производит молоко, колхоз из молока делает масло, колхоз масло продаёт. Логика — простая. Юридическая основа — тоже: типовой устав сельскохозяйственной артели допускает «подсобные производства» и «подсобные промыслы» при колхозах. Масло, сметана, творог — это переработка собственного сырья, то есть — подсобное производство. Законно.

Но.

Всегда есть «но».

«Но» номер один: объёмы. Подсобное производство — это когда бабушка из своего молока дома сбивает масло и несёт на рынок. Это — личное подсобное хозяйство, никто слова не скажет. А когда колхоз как юридическое лицо организует переработку, ставит оборудование, нанимает людей и продаёт продукцию на рынке — это уже не «подсобное», это — производство. И на производство нужны санитарные разрешения, согласование с райисполкомом, одобрение плановой комиссии. Бюрократическая воронка, в которую можно войти и не выйти.

«Но» номер два: цены. Продавать масло на колхозном рынке по рыночной цене — можно. Колхозный рынок — единственное место в советской экономике, где цены определяются спросом и предложением, а не Госкомцен. Это — легально. Но если объёмы станут заметными, кто-нибудь обязательно заинтересуется: а не подменяет ли колхоз «Рассвет» функции государственного молочного завода? Не занимается ли он, прости господи, частнопредпринимательской деятельностью под вывеской колхозного подсобного хозяйства?

Статья сто пятьдесят три Уголовного кодекса РСФСР. Частнопредпринимательская деятельность с использованием государственных, кооперативных или иных общественных форм. До пяти лет.

Я знал эту статью не из юридического образования. Я знал её из истории — из того, что случилось с советскими «цеховиками» в семидесятые и восьмидесятые. Люди, которые делали ровно то, что собиралась делать Антонина, — только масштабнее, — садились. Не все. Но достаточно, чтобы задуматься.