Константин Градов – Год урожая 3 (страница 3)

Мельниченко помолчал. Где-то за его спиной Сухоруков, увидев, что я разговариваю с завотделом обкома, начал медленно дрейфовать в нашу сторону. Я отметил это краем глаза и решил — не мешать. Сухоруков — умный мужик, он сам остановится.

Остановился. В пяти шагах. Сделал вид, что читает программу совещания.

— Дорохов, — сказал Мельниченко, — впечатляет. Но.

Это «но» было весомым. Не угрожающим — именно весомым. Так говорит человек, который хочет, чтобы ты понял: то, что следует дальше, — важно.

— Область — это не район, — продолжил он. — В районе у вас — Сухоруков. Он вас знает, он вам помогает. Здесь — другой масштаб. Другие правила. Другие люди, которые смотрят на то, что ты делаешь, и думают разные мысли. Не все — хорошие.

Это была прозрачная ссылка на Фетисова — я понял сразу. Мельниченко не назвал имени. Не нужно было.

— Я понимаю, — сказал я.

— Понимаете — хорошо. — Он снова протянул руку. — Увидимся. Весной — у вас посевная?

— Начало апреля.

— Может, заеду. Посмотрю, как у вас там на практике.

Это не было обещанием. Это было намерением, выраженным вслух, — что тоже имеет значение. Мельниченко производил впечатление человека, который если говорит «может», то это означает «скорее всего».

Он кивнул мне — и пошёл к следующей кучке людей, где его уже ждали с видом пионеров перед вожатым.

Сухоруков возник рядом немедленно.

— Мельниченко? — спросил он тихо.

— Мельниченко.

— О чём говорил?

— О масштабе, — сказал я. — Область — это не район. Другие правила.

Сухоруков подумал.

— Он прав, — сказал он.

— Знаю, — сказал я.

Обратно ехали в сумерках.

Февраль в Курской области заканчивает светлую часть дня рано: часа в четыре солнце уже вспоминает, что у него есть дела на другой стороне планеты, и уходит. Дорога — белая, фары — два жёлтых пятна, впереди — пустая трасса. Крюков дремал — или делал вид, что дремлет.

Я думал.

Область — другой масштаб. Это правда. В районе я знаю всех людей, все связи, все болевые точки. Сухоруков — в кармане. Нина — партнёр. Зуев — лоялен. Даже Фетисов понятен — предсказуем в своей непредсказуемости.

Здесь — триста председателей, из которых я не знаю ни одного. Мельниченко — шесть минут разговора. Это не связь, это — контакт. Разница — принципиальная.

Но.

Меня услышали. Тридцать центнеров — это цифра, которую в зале запомнили. Аплодисменты были живые, не протокольные. Несколько человек подходили после, спрашивали про подряд — коротко, на ходу, но спрашивали. Один — председатель из Золотухинского района, фамилию не успел запомнить, круглый и румяный, как яблоко — взял телефон правления.

— Буду звонить, — сказал он. — Не против?

— Звоните, — ответил я. — Если приедете — покажем живьём.

Он кивнул. Полез в пальто, вытащил мятую бумажку, написал на ней «Рассвет, Дорохов» — и убрал. Серьёзный мужик. По мятой бумажке не всегда судят, но по тому, что написал — можно.

Итого.

Область нас заметила. Мельниченко — запомнил. Фетисов — тоже заметил, наверняка. Это значит: следующий ход — за ними. И нужно быть готовым.

Что я умею? Работать с данными. Выстраивать процессы. Делать из людей команду, которая делает результат. Это — моё. Это — работает.

Что у меня теперь есть? Выход на областной уровень. Имя Мельниченко. Телефон в кармане у румяного председателя из Золотухинского района.

С чем я возвращаюсь домой?

С тем же, с чем уезжал. Только — область знает, что «Рассвет» существует.

Этого пока достаточно.

— Иван Фёдорович, — сказал я.

Крюков открыл глаза — он всё-таки не дремал.

— Что?

— Статья в «Земледелии». Ты думал об этом?

Он помолчал. Долго.

— Думал, — сказал он наконец, с осторожностью человека, который боится, что его мечту сейчас вслух произнесут и она рассыплется.

— Думай дальше, — сказал я. — По микроэлементным подкормкам на чернозёмах — тема хорошая. Данные — у нас за три сезона. Крюков, это — публикация. Реальная. В серьёзном журнале.

Он снова помолчал.

— Я попробую, — сказал он.

— Попробуй.

УАЗик катил по трассе. Фары жгли снег. Впереди — ещё час до Рассветово.

Я откинулся на спинку сиденья и подумал: три года назад я не знал ни одного из людей, которые сейчас составляют мою жизнь. Не знал Крюкова, Кузьмича, Нины, Антонины. Не знал Валентины — то есть знал, но не так. Не так, как сейчас.

А сейчас — знаю. И они меня знают.

Это — не маленький результат. Это — может быть, и есть главный результат.

Область подождёт. Ей никуда не спешить.

А мне — посевная через полтора месяца.

Дома Валентина встретила в коридоре — уже в домашнем халате, с папкой под мышкой (директор школы на работе двадцать четыре часа в сутки, даже когда папка лежит на диване).

— Ну как? — спросила она.

— Нормально, — сказал я, вешая пальто.

— «Нормально» — это хорошо или «нормально» — это просто не катастрофа?

— Хорошо, — сказал я. — Услышали. Запомнили.

Она кивнула — и я видел, что она всё поняла. За три года она научилась читать мои «нормально» и «хорошо» как опытный дешифровальщик читает шифровку: быстро и точно.

— Есть будешь? — спросила она.

— Буду.

— Картошка и котлеты. Котлеты — Катя помогала лепить.

— Катя?

— Она решила, что теперь умеет готовить. — В голосе Валентины было что-то между гордостью и осторожностью. — Котлеты — вполне.

Из комнаты донёсся Мишкин голос: