Константин Градов – Год урожая 3 (страница 19)

Рогов потёр руки.

— Гена, завязывай, — сказал он.

— С чем завязывай?

— Со всем. С приписками. С «левой» продукцией. С моими накладными. — Рогов наклонился ближе. — Времена не те, Гена. Раньше — кто проверял? Никто. А теперь — Дорохов. Рядом. С цифрами, с документами, с обкомом за спиной. На него равняются. На нас — смотрят.

— На нас всегда смотрели, — буркнул Хрящев.

— Не так. Раньше — смотрели и закрывали глаза. Теперь — сравнивают. «Вот 'Рассвет" — сто восемь процентов. Вот 'Заря" — семьдесят восемь. В чём разница?» А разница, Гена, — в том, что если копнут, то найдут. И не Дорохова найдут, а — нас.

Хрящев смотрел на Рогова. Маленький, трусливый, вечно потеющий. Двадцать лет — партнёр. Двадцать лет — «Гена, сделаем» и «Гена, оформим». Теперь — «Гена, завязывай».

— Уходишь? — спросил Хрящев.

Рогов не ответил. Потёр руки. Встал.

— Не ухожу. Но — тише. Тише, Гена. Пока — тише.

Ушёл. Дверь — закрыл аккуратно, без стука. Как уходят люди, которые не хотят, чтобы их слышали.

Хрящев сидел. Коньяк — допил. Бутылка — пустая. На столе — отчёт за полугодие, который нужно было сдать в пятницу. Цифры — страшные. Не потому что плохие (они были плохие), а потому что честные. Впервые за двадцать лет — без приписок. Потому что Рогов — «тише». Потому что некому рисовать.

Семьдесят восемь.

Хрящев встал. Подошёл к окну. Посмотрел на двор — пустой, жаркий, с трактором без колеса.

Тридцать лет он строил это хозяйство. Не строил — держал. Держал, как мог: связями, хитростью, приписками, Фетисовым. Не идеально — но держал. А теперь — рушится. И не потому что он стал хуже. Потому что рядом — кто-то стал лучше. И это — невыносимо.

Дорохов.

Хрящев вернулся к столу. Открыл ящик. Достал бумагу — чистую, линованную, из школьной тетрадки (даже бумага — и та закончилась, берёг последнюю). Взял ручку.

И начал писать.

Письмо заняло четыре дня.

Не потому что Хрящев был медленный — потому что письмо нужно было написать правильно. Не истерику, не крик — документ. Серьёзный, обстоятельный, с фактами. С «фактами».

'В Центральный Комитет КПСС.

От Хрящева Геннадия Фёдоровича, председателя колхоза 'Заря коммунизма", Сухоруковский район, Курская область, члена КПСС с 1944 года.

Уважаемые товарищи!

Считаю своим партийным долгом довести до вашего сведения факты, вызывающие серьёзную тревогу…'

Факты были следующие. Некоторые — настоящие. Некоторые — полуправда. Некоторые — вымысел.

Факт первый: «Председатель колхоза 'Рассвет" Дорохов П. В. систематически использует труд шабашных бригад из Молдавской ССР, оплачивая их из колхозных фондов в обход установленного порядка.» Правда — частично. Ион и молдаване действительно работали. Оплата — через договоры подряда, оформленные Ниной. Законно. Но — если не знать деталей — звучит подозрительно.

Факт второй: «Дорохов организовал при колхозе переработку молочной продукции с реализацией на колхозном рынке по спекулятивным ценам, что фактически является частнопредпринимательской деятельностью, замаскированной под подсобное производство.» Правда — искажённая. Переработка — подсобное производство, законное. Цены — рыночные, не «спекулятивные». Но формулировка — ядовитая.

Факт третий: «Дорохов использовал военную технику (грузовой транспорт военной части) для хозяйственных нужд колхоза, что является нецелевым использованием военного имущества.» Полуправда. Зуев предоставлял грузовик — по шефскому договору, оформленному официально. Но «военная техника для колхоза» — формулировка, от которой у любого проверяющего сводит зубы.

Факт четвёртый: «Методы Дорохова подрывают основы социалистической собственности, насаждая частнособственнические настроения среди колхозников через так называемый 'бригадный подряд" и 'подсобные хозяйства".» Вымысел. Бригадный подряд — одобрен обкомом. Подсобные — разрешены типовым уставом. Но — слово «частнособственнические» в письме в ЦК — это как красная тряпка для быка.

Четыре «факта». Четыре — достаточно. Хрящев писал аккуратно, выверяя каждое слово — тем почерком, которым когда-то, сорок лет назад, писал фронтовые донесения: чётко, без помарок, с нажимом. Это было его последнее оружие — бумага. Не трактор, не связи, не Фетисов — бумага. Жалоба. Кляуза. Донос.

В субботу — отнёс на почту. Конверт — заказной, с уведомлением о вручении. Адрес — «Москва, Старая площадь, 4. ЦК КПСС. Отдел писем».

Почтальонша — Зина Ивановна, шестьдесят три года, тридцать лет на почте — взяла конверт, прочитала адрес, подняла глаза на Хрящева. Ничего не сказала. Но — подняла глаза. Этого было достаточно: через два часа о том, что Хрящев отправил письмо в ЦК, знал весь район.

Не вся деревня — весь район. Потому что почтальонша Зина Ивановна — это не Люся. У Люси — телеграф деревенский. У Зины Ивановны — телеграф районный.

Я узнал — от Артура.

Не от Зины Ивановны, не от деревенского телеграфа и не от Сухорукова. От Артура.

Артур позвонил в четверг вечером — через неделю после того, как Хрящев отправил письмо. Голос — серьёзный, без обычного смеха, без акцента, без «Дорохов!» с восклицательным знаком. Когда Артур говорил без акцента — это означало: дело плохо.

— Дорохов, — сказал он. — Слушай внимательно. На тебя пришла бумага в ЦК.

Пауза. Я сидел в кабинете, вечер, за окном — июль, длинные сумерки, запах скошенной травы. Мирный вечер. Был — мирный.

— Откуда знаешь? — спросил я.

— Знаю, — сказал Артур. — У меня — человек. Не спрашивай кто.

Я не спрашивал. У Артура были люди — везде. В Мингазпроме, в облснабе, в аппарате ЦК. Это была его суперсила — не деньги, не связи в классическом смысле, а — информационная сеть. Артур знал — раньше, чем происходило. В двадцать первом веке его бы назвали «человек с инсайдерской информацией». В восьмидесятом — просто «Артур».

— Кто написал? — спросил я, хотя уже знал.

— Хрящев. Геннадий Фёдорович. Председатель «Зари коммунизма». Твой сосед.

— Что в письме?

— Стандартный набор: шабашники, частнопредпринимательская деятельность, нецелевое использование военного имущества, подрыв социалистической собственности. Длинное, подробное, с датами и фамилиями. Писал — не спьяну. Готовился.

Я откинулся на спинку стула. Закрыл глаза на секунду. Открыл.

Хрящев. Последний ход. Как загнанная крыса — кусает.

— Артур, — сказал я, — что сейчас с письмом?

— В отделе писем ЦК. Зарегистрировано. Стандартная процедура: регистрация, распределение, передача в профильный отдел. Профильный — сельскохозяйственный отдел ЦК. Оттуда — либо спускают вниз («разобраться на месте»), либо — назначают проверку сверху. Если спустят вниз — вернётся в область, и область разберётся. Если проверка сверху — к тебе приедут из Москвы.

— Проверка из Москвы — это плохо?

— Дорохов, проверка из Москвы — это не «плохо». Это — стихийное бедствие. Людей снимали после таких проверок. Судили. Сажали. Не за то, что виноваты, — за то, что проверка нашла, к чему прицепиться. А прицепиться — всегда есть к чему.

Я думал. Быстро, как думают в кризисе — не «что делать», а «какой ход первый, какой второй, какой третий».

— Артур, — сказал я, — нужно, чтобы спустили вниз. Не проверка — «разобраться на месте». Кто принимает решение?

— Завсектором сельского хозяйства отдела ЦК. Но на него выходить — опасно. Нужно — через кого-то, кто весит больше.

— Кто весит больше?

Пауза. Две секунды.

— Корытин, — сказал Артур.

— Кто?

— Корытин Алексей Павлович. Замминистра сельского хозяйства РСФСР. Я тебе про него не рассказывал — не было повода. Теперь — повод есть. Корытин — технократ, из тимирязевских, кандидат наук. Ищет «передовые хозяйства» для своего портфолио. Про тебя — слышал: после курского доклада информация дошла до Москвы. Мельниченко — упоминал твоё имя на коллегии.

— Корытин — поможет?

— Корытин — может помочь. — Артур подчеркнул «может». — Он — не Мельниченко. Мельниченко — хозяйственник, простой, честный. Корытин — калькулятор. Помогает, когда ему выгодно. Тебе нужно, чтобы ему было выгодно.

— Передовое хозяйство в его портфолио — это выгодно?

— Если ты — образец. Если на тебя можно ссылаться в отчётах. Если при Продовольственной программе — а она будет, Дорохов, она будет, верь мне — ты будешь витриной. Тогда — да. Тогда Корытин тебя защитит. Потому что защищает — себя.

Я подумал: инвестор. Артур описывает классического инвестора — вкладывает ресурс, ожидает возврат. Если ROI положительный — поддерживает. Если нет — сбрасывает. Знакомая модель.

— Дай мне его телефон, — сказал я.