Константин Градов – Год урожая 3 (страница 20)

— Нет, — сказал Артур. — Я сам позвоню. Представлю. Так — правильнее. В Москве — не звонят без рекомендации. Без рекомендации ты — никто. С рекомендацией — «тот самый Дорохов».

— Хорошо. Когда?

— Завтра утром. Жди звонка днём.

Параллельно — Мельниченко.

Я позвонил ему на следующее утро — в восемь, раньше обычного.

— Василий Григорьевич, — сказал я, — на меня написали жалобу в ЦК. Хрящев.

Тишина. Секунда.

— Знаю, — сказал Мельниченко.

Он знал. Конечно, знал. Районный телеграф — через Зину Ивановну — дошёл и до области. Или — через свои каналы: у Мельниченко тоже были люди.

— Что в жалобе? — спросил он.

Я пересказал — кратко, по пунктам. Шабашники. Переработка. Военная техника. «Частнособственнические настроения».

— Документы — в порядке? — спросил Мельниченко.

— Все. Нина проверяла. Зинаида Фёдоровна — четырежды пересчитывала.

— Тогда — спокойно. Пришли мне объяснительную записку. По каждому пункту — ответ. С документами. Копии договоров с шабашниками, копию решения правления о подсобном производстве, копию шефского договора с военной частью, копию решения обкома по бригадному подряду. Всё — заверенное. Всё — с печатями.

— Сделаю, — сказал я.

— Дорохов, — голос Мельниченко стал жёстче, — я эту жалобу утоплю. Потому что Хрящев — идиот, а идиоты, которые пишут в ЦК, подставляют не тебя — подставляют область. Если ЦК решит, что в нашей области — бардак, что председатели пишут друг на друга, — головы полетят. И не твоя первая, а — наши.

— Понимаю.

— Понимаешь — хорошо. Объяснительная — мне на стол к понедельнику. Я визирую и кладу в дело. Когда письмо спустят обратно — а его спустят, я — обеспечу — область «разберётся» в твою пользу. Вопрос закрыт.

— Спасибо, Василий Григорьевич.

— Не за что. Это не тебе помощь — это области. Хрящев этого не понимает. Он думает — личная война. А война — давно не личная. Война — системная.

Повесил трубку. Два фронта: Мельниченко — снизу, область. Корытин — сверху, Москва. Хрящев — посередине. С жалобой в ЦК, которая летит, как снаряд, и не знает, что цель — уже эвакуирована.

Корытин позвонил в пятницу, в два часа дня.

Голос — ровный, спокойный, профессиональный. Без артуровского тепла, без мельниченковской прямоты. Стерильный. Как скальпель — точный и холодный.

— Дорохов Павел Васильевич?

— Да, слушаю.

— Корытин Алексей Павлович. Заместитель министра сельского хозяйства РСФСР. Мне о вас рассказал Артур Гургенович.

— Очень приятно, Алексей Павлович. — Не «рад», не «счастлив» — «приятно». Ровный тон к ровному тону.

— Мне импонирует ваш подход, — сказал Корытин. — Цифры — убедительные. Бригадный подряд, переработка, залежи — системный подход. Я таких хозяйств за десять лет видел — два. Ваше — третье.

Комплимент. Но — не бесплатный. Корытин не звонит незнакомым председателям, чтобы делать комплименты. Он звонит — потому что Артур попросил. И помогает — потому что выгодно.

— Артур Гургенович рассказал мне о ситуации, — продолжил Корытин. — Жалоба в ЦК — неприятно, но — решаемо. Если факты — на вашей стороне.

— Факты — на моей стороне, — сказал я. — Все документы оформлены. Область знает. Мельниченко — знает.

— Хорошо. Я позвоню в сельскохозяйственный отдел ЦК. Не от вашего имени — от министерства. Скажу, что Дорохов — передовик, хозяйство — образцовое, методы — одобрены обкомом. Что жалоба — следствие конкуренции между хозяйствами, а не сигнал о нарушениях. Рекомендую — спустить на область. Область разберётся.

— Алексей Павлович, — сказал я, — спасибо.

— Не стоит, — ответил он. И добавил — тем же ровным, стерильным голосом: — Дорохов, в августе — сельскохозяйственная выставка на ВДНХ. Мельниченко включает ваш колхоз в областную делегацию. Приезжайте. Поговорим — не по телефону. Лично.

Это было не приглашение. Это было — инвестиционное предложение. «Я помог — теперь ты приедешь, и мы обсудим, что ты мне за это дашь.» Корытин не говорил этого прямо — он был слишком московский, слишком аккуратный для прямых формулировок. Но — я слышал.

— Приеду, — сказал я.

— Хорошо. До встречи, Павел Васильевич.

Повесил трубку. Сел. Подумал.

Новый контакт. Новый уровень. Замминистра — это не Мельниченко, который командует областным сельским хозяйством. Это — Москва. Минсельхоз. Другой масштаб. Другие правила. И — другие риски.

Артур сказал: «У Корытина свои игры.» Это — предупреждение. Не «не дружи», а — «дружи осторожно». Корытин — полезен. Корытин — может спасти от жалобы в ЦК. Корытин — может стать окном в Москву, которое откроется — и через которое можно будет провести «Рассвет» на следующий уровень. Но — окно работает в обе стороны. Через него — не только свет, но и сквозняк.

Ладно. Сквозняки — потом. Сейчас — жалоба.

Объяснительную записку я написал за выходные.

Двенадцать страниц. По каждому пункту — ответ. С документами. С копиями. С печатями. Нина проверила — трижды. Зинаида Фёдоровна — подняла все финансовые отчёты за три года и сшила в отдельную папку: «Вот, Павел Васильевич. Пусть кто-нибудь скажет, что у нас цифры не сходятся.» Зинаида Фёдоровна — человек, чья профессиональная гордость была задета самим фактом жалобы, и теперь она была готова предъявить свою бухгалтерию как личное оружие.

В понедельник — отправил Мельниченко. Заказным, с описью.

Потом — ждал.

Ждать — снова. Как с газификацией. Только теперь ставки — выше. Газификация — это про будущее. Жалоба в ЦК — это про настоящее. Про должность, про свободу, про всё, что я построил за три года.

Три недели. Три недели тишины — самый тяжёлый вид ожидания, потому что не знаешь, что происходит. Бумага — где-то в Москве, в каком-то кабинете, в чьих-то руках. Корытин — позвонил? Позвонил. Мельниченко — подготовился? Подготовился. А дальше — машина. И машина работает со своей скоростью, которую ты не контролируешь.

В середине августа — ответ.

Письмо — из обкома, не из ЦК. Это уже было хорошим знаком: спустили вниз. Не «проверка сверху» — «разобраться на месте». Мельниченко — сработал. Корытин — сработал.

Формулировка: «По результатам рассмотрения обращения Хрящева Г. Ф. установлено: колхоз 'Рассвет" действует в рамках типового устава, решений обкома и действующего законодательства. Факты, изложенные в обращении, не нашли подтверждения. Рекомендовано: провести разъяснительную работу с автором обращения.»

«Разъяснительную работу с автором обращения.» В переводе с бюрократического: «Хрящев — неправ, и ему об этом скажут.»

Я положил письмо на стол. Рядом — с блокнотом, с ручкой, с чашкой остывшего чая.

Три года. Три года — Хрящев. С первого дня — косые взгляды, закулисные подножки, Фетисов, комиссии, слухи, угрозы. Три года — «Дорохов, ты мне за это ответишь.» И вот — ответил. Только — не я. Ответила система. Та самая система, которую Хрящев пытался натравить на меня, — развернулась и ударила его самого.

Жалоба в ЦК — последний патрон. Израсходован. Мимо.

Я думал о Хрящеве.

Не со злорадством — с чем-то другим. С усталостью, может быть. Или — с жалостью. Хрящев — не злодей. Хрящев — человек, которого переехало время. Двадцать лет он был — нормальный советский председатель. Не лучший, не худший — нормальный. Воровал — как все. Приписывал — как все. Пил — как все. Система это допускала. Система на этом стояла.

А потом — в соседний колхоз пришёл человек, который играл по другим правилам. Не потому что лучше — потому что из другого мира. С другими инструментами, с другим мышлением, с послезнанием, которое давало преимущество, недоступное ни одному советскому председателю. Нечестное преимущество, если подумать. Я знал будущее — и играл на опережение. Хрящев — не знал. И проиграл.

Можно ли его за это винить?

Можно. За жалобу, за кляузу, за двадцать лет воровства — можно. За то, что не менялся, не учился, не рос — можно. За то, что выбрал злобу вместо работы — можно.

Но — легко винить, когда ты выиграл. Сложнее — когда понимаешь, что на его месте мог быть кто угодно. Что система, которая его создала, создала тысячи таких же. И что ломать их — не моя задача.

Моя задача — строить. А Хрящев… Хрящев — сам.

Я закрыл блокнот. Вышел из правления. Июльский — нет, уже августовский — вечер. Тёплый, длинный, с запахом сена. Поля — зеленеют. Коровник — белеет. На рынке в райцентре — Клава продаёт масло. Молдаване — что-то строят. Андрей — выходит в сад. Семёныч — приносит кефир.

Жизнь — продолжается.

А Хрящев — нет. Хрящев — закончился. Не умер — хуже: стал неважен. Последний патрон — израсходован. Последняя надежда — рухнула. Фетисов — отвернулся. Рогов — «тише». Область — не на его стороне.

Что он будет делать? Не знаю. Пить — наверное. Злиться — тише, чем раньше. Тихая злость — страшнее громкой, потому что не видна. Но — сломанный человек с тихой злостью — не опасен. Сломанный человек — предсказуем: он будет ломаться дальше.