Константин Градов – Год урожая 1 (страница 2)

Попал.

Следующие минут двадцать — или тридцать, или час, время тут было устроено иначе, без экрана телефона, на который можно бросить взгляд, — я лежал и пытался думать рационально. Рационально не получалось. Получалось панически.

Версия первая: кома. Я лежу в реанимации где-нибудь в Тульской областной больнице после ДТП на М4, и всё это — галлюцинация повреждённого мозга. Красивая версия. Утешительная. Проблема: галлюцинации так не работают. Я это знал, потому что однажды посмотрел трёхчасовой документальный фильм на «Ютубе» про околосмертные переживания (инсомния, три часа ночи, ростовская двушка, кот Маркс на коленях). В галлюцинациях не бывает такой детализации. Я чувствовал запах хлорки. Я чувствовал шерсть одеяла. Я чувствовал, что мне хочется в туалет — а в галлюцинациях в туалет не хочется.

Версия вторая: розыгрыш. Кто-то — коллеги? шутники из отрасли? телевизионный пранк? — воссоздал больничную палату 1978 года, переодел актёров, подсунул газету. Зачем? Не знаю. За рейтинг? За шутку? Версия хромала на обе ноги и на одну голову, но я за неё цеплялся, потому что альтернатива была хуже.

Версия третья: я умер на М4, и это — загробная жизнь. Специфическая. С храпящим стариком, газетой «Правда» и запахом щей. Если это ад — у чёрта своеобразное чувство юмора. Если рай — у бога серьёзные проблемы с логистикой.

Версия четвёртая: всё по-настоящему. Я — Павел Васильевич Дорохов, тридцать четыре года, операционный директор «ЮгАгро» — каким-то необъяснимым образом оказался в 1978 году, в чужом теле, в районной больнице посреди Курской области.

Я поднял руки.

Это были не мои руки.

Мои руки — тридцатичетырёхлетнего менеджера, который максимум таскал ноутбук и иногда — ящик с бумагами — были обычными руками обычного горожанина. Тонкие пальцы, чистые ногти, бледная кожа с голубоватыми венами. То, что я видел сейчас, принадлежало другому человеку. Кисти — широкие, как лопаты. Пальцы — толстые, узловатые, с навечно въевшейся грязью под жёлтыми ногтями. Костяшки — стёртые, обветренные. На правой руке — шрам, косой, от большого пальца до запястья. На левой — наколка: звезда. Армейская, наверное — кривая, самодельная, синей тушью.

Это были руки мужика. Настоящего, деревенского, который всю жизнь ворочал тяжёлое — землю, железо, скотину, бочки, мешки. Я смотрел на них, как на инопланетный артефакт.

Потом — живот. Под одеялом угадывался живот. Не мой уютный, слегка рыхлый живот офисного сидельца, а другой — большой, тугой, с характерной плотностью пивного пуза, нажитого годами систематического употребления. Грудь — широкая, с редкими седеющими волосами. Плечи — огромные, даже лёжа видно. Тело было крупным, тяжёлым, сильным — и одновременно усталым, подорванным, нездоровым. Оно ныло. Не в каком-то конкретном месте — везде. Так ноет механизм, который работал на износ и наконец остановился.

Голова — болела. Не острой болью, а тупой, давящей, как будто кто-то сжал череп тисками и забыл отпустить. Левая сторона лица — онемела, щека не чувствовала прикосновения пальцев. Инсульт, подумал я. Это тело пережило инсульт.

— Очнулись, Павел Васильевич! Вот и хорошо, вот и ладненько!

Медсестра. Полная, в белом халате, с круглым добродушным лицом и быстрыми руками. Она подошла, пока я разглядывал чужие руки, и теперь проверяла пульс — привычно, не глядя, считая про себя.

— Ка... — я открыл рот, и вместо нормального голоса вышел хрип. Горло — сухое, как наждачка. — Как...

— Тихо, тихо, не разговаривайте пока. Водички? Вот, попейте. — Она поднесла стакан, и я сделал глоток. Вода — тёплая, с привкусом железа. Водопроводная, из ржавых труб. — Я сейчас Ивана Петровича позову, он вас посмотрит. Вы нас напугали, Павел Васильевич! Двое суток без сознания лежали!

Двое суток. Значит, инсульт был пятого. Банкет в честь годовщины Октября — «прежний» Дорохов рухнул прямо с рюмкой в руке. Между инсультом и мной прошло около суток. Тело лежало в коме, а потом — подселился новый жилец.

Ладно. Стоп. Рефлексию — потом. Сейчас — информация.

— Где я? — хрипнул я. Голос — чужой. Низкий, с хрипотцой, прокуренный.

— В районной больнице, Павел Васильевич. В Красногвардейском. Вас Толик привёз, водитель ваш. Прямо с банкета. — Она покачала головой с осуждением и сочувствием одновременно. — Удар у вас, Павел Васильевич. Инсульт. Доктор скажет подробнее, но вы уж не волнуйтесь — живы, и слава богу.

Толик. Водитель председателя. Имя — в архив. Красногвардейское — райцентр. Районная больница. Значит, от колхоза — километров двадцать-тридцать, если Курская область. Всё совпадало. Если, конечно, было с чем совпадать, кроме моих панических конструкций.

— Как вас зовут? — спросил я медсестру. Не из вежливости — из тактики. Имена, лица, должности. Досье на каждого. Привычка из «ЮгАгро».

— Клава, — она улыбнулась. — Клавдия Ивановна, но все зовут Клава. Вы ж меня знаете, Павел Васильевич! Я вам прошлой зимой палец шила — помните, вы на рыбалке крючком-то... — она осеклась, посмотрела внимательнее. — Ой. Вы... вы правда не помните?

— Голова, — соврал я. Точнее — сказал правду, но с ложной причиной. — После удара. Путается всё.

— Ой, ну бывает, бывает, — закивала Клава. — У нас Семён Ильич после удара полгода жену не узнавал. Потом — ничего, вспомнил. Вы не переживайте, Павел Васильевич. Иван Петрович разберётся.

Иван Петрович. Лечащий врач. Ещё одно имя в досье. «Не переживайте» — легко сказать. Я лежу в 1978 году, в чужом теле, с чужой памятью, которой нет, с чужой женой, которую не знаю, с чужими детьми, которых не видел, и единственный мой актив — это знание, что через тринадцать лет рухнет страна, в которой я сейчас нахожусь. Не переживать — это, знаете ли, завышенная планка.

Но я — управленец. Управленцы не паникуют. Управленцы составляют план.

Пункт первый: выяснить, кто я. Не в философском смысле — в бытовом. Полное имя, биография, семья, должность, связи, враги, привычки «прежнего» тела. Без этого — любое слово, любой жест выдаст подмену.

Пункт второй: выяснить, где я. Колхоз «Рассвет», Курская область — это я откуда-то знал. Знание висело в голове, как файл без папки — может, осколки памяти прежнего хозяина тела, а может, мои собственные, не разберёшь. Но колхоз — это триста дворов, тысяча с лишним людей, хозяйство, политика, начальство. Мне нужна карта — не географическая, а социальная.

Пункт третий: не спалиться. Потому что если хотя бы один человек заподозрит, что председатель «стал другим» не просто от инсульта — будет плохо. Насколько плохо — не знаю. Психушка? В 1978-м — запросто. «Вялотекущая шизофрения», институт Сербского, карательная психиатрия — я про это читал. Или — просто сожрут. Снимут с должности, задвинут, сломают. В советской деревне чужак не выживает.

Пункт четвёртый: понять, что делать дальше. Но это — потом. Сначала — пункты один, два, три.

Доктор пришёл через полчаса. За это время я успел: а) дважды попить воды из гранёного стакана; б) выслушать храп деда Матвеича, а потом и самого деда Матвеича — сосед по палате оказался не просто храпуном, а энциклопедией: проснулся, увидел, что «председатель очухался», и начал говорить, как будто его включили в розетку; в) узнать из радио, что «на Красной площади состоялся торжественный военный парад, посвящённый шестьдесят первой годовщине Великого Октября»; г) тихо, аккуратно, под одеялом — ощупать чужое тело.

Тело было — как я уже понял — крупным, нездоровым и чужим. Ноги — отёкшие. Живот — большой. На груди, слева, — рубец от старого шрама (война? бытовуха? осталось выяснить). Кожа — грубая, обветренная. Мышцы — есть, под слоем жира, крепкие, привыкшие к работе. Это не было тело кабинетного работника. Это было тело человека, который всю жизнь пахал физически — и всю жизнь пил.

Дед Матвеич, между тем, оказался золотой жилой. Семидесятилетний колхозный пенсионер с язвой желудка, лежал здесь вторую неделю, скучал смертельно и был готов разговаривать о чём угодно и с кем угодно — хоть с председателем, хоть со стенкой.

— Палваслич! Ну ты нас и напугал! — начал он, едва продрав глаза. — Говорю ж мужикам — допьётся Дорохов, допьётся! А они — да ладно, он крепкий. Крепкий-то крепкий, а удар-то хватил! Прямо на банкете, говорят — рюмку поднял, «за Революцию!» — и набок. Фершал наш подхватил, еле до машины доволокли. Толик гнал сюда — чуть сам не убился, дорога-то — ну ты знаешь.

Я кивал. Мотал на ус. Каждое слово — информация.

— А Валентина-то — прибежала! — продолжал дед, входя во вкус. — Ой, Палваслич, жена у тебя — золотая баба. Сидела тут всю ночь, пока доктор не выгнал. Детишек Нина Степановна забрала — парторг наш, строгая тётка, но тут — молодец, помогла.

Валентина. Жена. Золотая баба. Нина Степановна — парторг, забрала детей. Мишку и Катю — четырнадцатилетнего пацана и девятилетнюю девочку. Его детей. Которые теперь, получается, мои.

Господи.

— А в колхозе-то чего? — спросил я. Хрипло, осторожно. Как будто просто интересуюсь. А на самом деле — разведка.

— Дык праздник же! Седьмое ноября! — Матвеич махнул рукой. — Демонстрация сейчас, наверное, идёт. Без тебя — Кузьмич, поди, командует. Или Нина. Она-то любит — командовать.

Кузьмич. Бригадир. Командует в отсутствие председателя. Нина Степановна — парторг — тоже претендует. Конфликт полномочий. Записываем.