Константин Градов – Дон (страница 3)
Коротко. Что у меня всё в порядке. Что в тылу, отдыхаем, работа не тяжёлая. Что за мать рад, пусть к маю окрепнет, как сказал доктор. Что отцу — поклон. Что Громову — поклон, тяжело ему, но в кузне у отца помощник нужен; пусть отец его не торопит. Что Тане — беречь себя в поле, в нынешний год пыли будет много, шить себе платок на лицо, как зимой шили на печи перед сменой.
Подписал, как подписываюсь всегда: «Лёша. (А. Соколов.)»
Сложил, надписал. Конверт оставил незапечатанным, как и она. Положил рядом, на тумбочку, отправить с утренней почтой. Лёг.
Землянка к ночи стыла даже в мае. Не как зимой, без боли в пальцах, но потолок над нарами был холодный, и тянуло снизу, от пола. Я натянул шинель до плеч и лежал, глядя в темноту над собой. Где-то снаружи прошёл часовой, шаги были твёрдые, по сухому. У дальнего края аэродрома тихо стучал где-то мотор — техники Прокопенко гоняли что-то на земле. Стучал, без срыва. По соседней землянке прошёл смех, негромкий, потом стих.
В субботу придут четверо. Это было всё, что я знал про конец недели.
Я не уснул быстро. Я лежал, смотрел в темноту и считал в уме, как ляжет эскадрилья после четырёх новых. Один пойдёт ведомым к Гладкову — кто-нибудь из тех, кто, по словам Кожуховского, при Ил-2 учебном. Один — к Морозову третьим в звено, потому что у Тихонова сейчас полная пара, но я хотел, чтобы рядом с Тихоновым в воздухе всегда был кто-то третий, кого можно бросить в любую сторону. Один — Шестакову. Один — ко мне, четвёртым в третью пару, на разводку.
Я считал не первый раз. Я считал так каждую ночь с тех пор, как Кожуховский сказал «к субботе». Список людей складывался у меня в голове без имён — четыре пустые ячейки, я расставлял по ним функции, потом снимал, потом ставил иначе. Имена не лежали. Без имён это было упражнение.
В субботу должны прийти имена. До субботы оставалось два дня. За эти два дня Прокопенко должен был довести вторую машину Гладкова, проверить редуктор у Захарова, и подготовить четыре летающих места под молодых — без специальной техники, просто проверить, что все четыре машины в строю.
Я повернулся на бок. Через щель в пологе тянул сырой майский ветер. У стоянки моторов кто-то из ночной бригады запускал по очереди — три коротких включения, перерыв, ещё одно. Это была обычная ночная проверка свечей перед утром. Под этот неровный звук я и заснул, не считая дальше.
Глава 2
«Пополнение»
Восьмого мая Трофимов вернулся из дивизии к ужину, и я зашёл к нему в штабную сразу после.
Кошкина в этой комнате теперь не было полтора месяца, и привычка стучаться перед входом у меня так и не вернулась к тому, что было до зимы. Я стучался по-прежнему, как стучался при Кошкине, без расчёта на отклик. Трофимов с порога обернулся, не привстав со стула, и провёл рукой по столу, отодвигая от себя папку.
— Заходи, Алексей Петрович.
— Андрей Николаевич.
Он сидел в шинели нараспашку, и было видно, что только что вернулся: фуражка лежала рядом на столе. Лицо его за зиму обтянулось и не отошло до конца к маю. Я его таким видел уже месяц с лишним, и привык. Он повторно прокашлялся, не вытирая рта, и кивнул мне на стул.
— Завтра четверо к тебе. Кожуховский тебе уже сказал?
— Сказал в среду, у штабной.
— Сводный — семь. Третьей эскадрилье — два. Второй — один. Тебе четыре, — он толкнул мне через стол желтоватый лист, сложенный пополам. — Здесь фамилии. Запомни до утра. На построении не путаться.
Я взял лист, развернул. Список был отпечатан слабым шрифтом, через копирку, и был не на полку, а на сводную партию. По шапке — «Командиру 147 ШАП. Список прибывающего лётного состава, выпуск март–апрель 1942, 12-я ВАШП». По столбикам шли фамилии, имена, отчества, год рождения, место рождения, образование, особые отметки.
Свою четвёрку я уже видел в первый раз. Прочитал по строчке.
Шумилов Виктор Аркадьевич, 1923 г.р., г. Москва, два курса мехмата МГУ, ополчение июль 41 (отчислен по ранению), 12-я ВАШП.
Кулагин Григорий Иванович, 1922 г.р., г. Каменск-Шахтинский Ростовской обл., средняя школа + аэроклуб, 12-я ВАШП.
Воробьёв Андрей Петрович, 1923 г.р., г. Иваново, фабзавуч ткацкого комбината «Красная Талка», аэроклуб, 12-я ВАШП.
Бабенко Николай Иванович, 1922 г.р., ст. Усть-Лабинская Краснодарского края, школа + сельскохозяйственный техникум, 12-я ВАШП.
— Двадцать второй год — двое, двадцать третий — двое, — сказал я, складывая лист.
— Девятнадцать и двадцать, — отозвался Трофимов так же.
— Понял, — я свернул лист обратно.
— Самолётным курсом, выпуск март-апрель. Боевых вылетов ноль. Это ты знаешь.
— Знаю это по списку из штаба.
— Учить — твоя забота, не моя. Я в это не лезу. Бурцеву скажу, что молодые твои, политработу к ним — Кравцов. Кравцов знает.
— Хорошо, Андрей Николаевич.
Трофимов посмотрел на меня и помолчал. У него была эта манера: задержать взгляд и помолчать, не пытаясь дать понять, что именно молчит. Я её знал с лета сорок первого и умел в неё не лезть. Он сам выходил из этой паузы тогда, когда выходил.
— Машины, — наконец проговорил он. — Машины — в июне. В первой декаде. Сейчас в Куйбышеве кончают первый выпуск, серия идёт к нам не первым эшелоном, но в десятку — войдём. Это пока для тебя, не для полка.
— Двухместные значит?
— Двухместные, — он сказал это так, словно слово было новое и не лежало в его рту удобно. — Со стрелком в задней кабине.
— А стрелки откуда придут?
— Стрелки придут отдельно, к машинам. С курсов воздушных стрелков-радистов. Это к тому же июню. Не раньше.
Я не сказал ничего. Двухместные в первой декаде июня — это было раньше, чем я ждал, и позже, чем хотел. Раньше — потому что я думал, что мы получим их к осени, и Гладков продолжал бы про «стрелка на хвост зениткам молотить» как про дальний слух. Позже — потому что между «сейчас» и «первой декадой июня» лежало больше месяца, и в этот месяц с молодыми мне предстояло выходить на воздух на старых одноместных. На воздух — без стрелка сзади.
— Андрей Николаевич, — я подался чуть вперёд. — Если в июне машины, то и куда-то они нас денут.
— Денут, — Трофимов снова прокашлялся, и в этом покашливании я слышал уже не апрельский остаток воспаления, а просто привычку. — Куда — не сказали. Подозреваю, что юг.
— Юг, значит, — я повторил это слово ровно.
— Подозреваю, — отозвался он коротко.
Мы оба помолчали ровно столько, сколько молчат на эту тему люди в полку в мае сорок второго: ни много, ни мало. Юг — это было слово, которое в полку не произносили часто и не зря. На юге со снега зимой осталось одно: что там немцы стояли на Миусе, и что Крым держался. Дальше у каждого было своё, и говорить вслух было нечего.
— Ты с орденом своим как? — вдруг спросил Трофимов, без перехода.
— А что с ним должно быть?
— Бумага была подписана в конце марта. От нас ушла. С тех пор — тишина.
— Знаю об этом, — я повёл подбородком на стол, словно бумага лежала там.
— Кожуховский сказал мне сегодня, что от дивизии бумага ушла наверх ещё в апреле. Это значит — приказ должен прийти в мае. Может, и на этой неделе.
— Хорошо, тогда подождём, — я понимал, что подождать всё равно придётся.
— Я тебе говорю это, потому что приказ придёт — мне не понадобится тебя поздравлять долго. Я тебя поздравлю один раз и коротко, как полагается, — он смерил меня глазами поверх стола. — Чтобы ты не ждал церемонии.
— Понял, Андрей Николаевич.
Это было всё, что он хотел сказать. Я поднялся, не дожидаясь дополнения. У двери я обернулся — он уже не смотрел в мою сторону, опять открыл папку и читал бумагу сверху.
Девятого мая, в субботу, к двенадцати на полосу подкатил полуторка с пересылки, и из неё выгрузились семеро.
Я стоял у штабной с Кравцовым. Кравцов с зимы держался тише, чем до санбата, и сейчас тоже стоял молча, с папкой под мышкой и с карандашом за ухом. В этой папке у него лежал тот же список, что и у меня, и он сегодня утром прошёл его дважды, я знал.
Семеро вышли по-городскому ровно — не сразу строем, но один за одним и более или менее по росту. Шинели у всех были новые, выданные в школе, и сидели на молодых по-разному. На одном — высоком, светлоголовом, с твёрдой посадкой плеч — она сидела как надо. На двоих было видно, что великовата. У одного, четвёртого, светло-русого, с тонкими пальцами, шинель сидела, и под шинелью угадывалось, что человек худой, и из тех худых, кому шинель в чужой шинели первый месяц натирает шею.
Поодаль из той же полуторки выгружали ящики — это были личные пожитки, по одному на брата. Ящики были небольшие, фанерные, у каждого с номером, написанным мелом сбоку. Из одного ящика, как только его опустили на землю, вылетел и осел на крышку лоскут — кусок газеты, прижатый рукой солдата при упаковке. На лоскуте я разглядел «КОРОЛЕВ» и «РАЙОН». Газетка из Куйбышевской области, скорее всего; в Куйбышеве сейчас Москва, и значит, наверное, оттуда же и газета вышла. Подбирать лоскут никто не стал.
— Товарищи лейтенанты, — Кравцов сделал шаг вперёд и постучал карандашом по своей папке. — Прошу подойти ближе.
Семеро подошли. Не торопясь, не сбиваясь в кучу. Я уже видел это поведение: у молодых из школы, прошедших последние недели в строю, в первый раз попавших в полк, обыкновенно ноги сами становятся, без команды. Это пройдёт через два дня. Сейчас они стояли как стояли в школе.