Константин Градов – Дон (страница 27)

Шофёр у меня за плечом окликнул:

— Товарищ старший лейтенант, можно ехать. Колонна идёт.

— Едем дальше, по графику.

Мы сели в полуторку. Шофёр завёл, и мы пошли по правой обочине, как и до остановки, на двадцати пяти. Колонна слева шла нам навстречу, и впереди ещё километров на полтора-два тянулась её хвостовая часть. Через эту часть мы пройдём ещё минут за пятнадцать-двадцать. Дальше — открытая дорога до Калача-на-Дону.

Шофёр у меня за рулём в эти минуты молчал. По нему я не сказал бы, что он эту колонну видит в первый раз. По его манере я подумал, что он за июль видел уже несколько таких колонн, и что для него это было одно из условий работы шофёра БАО на полуторке между двумя штабами в эти недели лета сорок второго.

По дороге я думал об одном. У меня в полку у каждого «старого» лётчика на земле, к концу дня, после возврата с вылета, есть своя работа, своя машина, своя бригада, свои бумаги, своя землянка. У Зыкова из двести восемьдесят третьего стрелкового полка двадцать восьмой армии к концу дня сегодня будет своих девять человек, свои бумаги, своя сводка по составу взвода, и завтра утром — приказ на следующий рубеж. Между нами с Зыковым лежала разница в воздухе и в земле, в количестве потерь, в форме работы, в темпе. Но в одной точке мы с ним сегодня сошлись на дороге, и в этой точке у нас был один и тот же темп — отступательный. Полк мой в Калаче, по сути, лежал в той же полосе отхода, что и Зыковская двадцать восьмая армия. Полоса наша была воздушная, его — земная. Между воздушной и земной разница есть, но в этот июль она у нас сошлась к одной географии — к Дону.

К полудню я был у штаба дивизии.

В штабе мне отдали документы, я принял ответные бумаги по дивизионным сводкам и по новому распоряжению по сводным наградам. Совещание у Хрюкина шло за закрытой дверью, и Трофимова я там не увидел, и не должен был — оно проходило для полковников, не для эскадрильных. К двум часам я был обратно в полуторке, на обратной дороге.

На обратной дороге, к четырём, мы прошли тот же отрезок между Чернышковским и Перелазовским. Колонна 28-й армии за эти восемь часов прошла дальше; её хвоста на дороге уже не было. Вместо колонны на дороге шла тонкая пыльная вереница — отдельные пехотинцы, видимо, отставшие или вернувшиеся с переправы. Их я насчитал по дороге шестеро или семеро. Среди них — двух раненых, на самодельных носилках, которые несли по двое.

Зыкова я в этой вереннице не увидел. Он, видимо, был уже за Доном.

К шести я был в Калаче. У штабной меня встретил Кожуховский. Он был с папкой, и по его лицу я по дороге к крылу семёрки уже понял, что у него для меня есть отметка.

— Алексей Петрович, — обронил он негромко, — пятница сегодня. Я ждал тебя. Точная дата на машины — пятое августа. В дивизию пришла бумага.

— Пятое августа, значит.

— Не середина. Не конец. Начало августа. Пятое.

— Хорошо, Иван Емельянович.

— Машины — на пятое. Стрелков-радистов к ним привезут одновременно. По распоряжению штаба.

— Понятно, Иван Емельянович, ждать август.

Кожуховский глянул к полосе и пошёл к штабной. Я постоял у штабной ещё минуту. Над полосой стояло невесёлое июльское вечернее тепло, и где-то у дальнего края Калача знакомая басистая собака пролаяла два раза. Эта собака за неделю в Калаче стала моим личным маркером вечера; она у меня в землянке через стенку звучала каждый день примерно в одно и то же время.

Я пошёл к семёрке. Прокопенко уже закрыл машину на ночь. У капонира моей семёрки сегодня стояли два ящика с инструментом — Прокопенко с утра разобрал старый ящик и перекладывал по новой схеме, в подготовке к новой машине. Я подумал об этом не специально — просто заметил, что Прокопенко уже работает по подготовке к августу.

К землянке я шёл медленно. У дальнего конца полосы, в направлении на юго-запад, ещё держалась тонкая полоса дневной пыли, и над посёлком Калач шёл первый огонь — кто-то затопил вечернюю печь. Степь к ночи в Калаче стыла медленнее, чем в Анне; тёплый воздух держался у земли до десяти-одиннадцати.

В землянке я лёг и подумал об одном — как и в дороге, не словами. У меня в правом нагрудном кармане кисет Павлюченко на одну несвёрнутую закрутку и трое писем от Веры. У Зыкова в левом нагрудном кармане сегодня лежало одно письмо от матери. У командиров в «эмках», которые прошли нас сегодня, в нагрудных карманах сегодня лежало, может быть, тоже что-то — у каждого своё. У каждого человека в войну в нагрудном кармане лежит что-то. По тому, что у каждого лежит, видна форма его жизни. По тому, у кого что-то целое в нагрудном, а у кого — пустое или разорванное, видна разница в днях. Я этим вечером эту разницу видел уже не первый раз с мая, и привык к ней не сразу, и сегодня снова к ней не привыкнул — просто принял как факт.

Двадцать пятого июля сегодня закрылось. Двадцать шестого начнётся завтра. Через два дня — двадцать восьмое. Точная дата на машины — пятое августа. До неё — двенадцать дней. До них — приказ.

«Приказ» в этот вечер у меня шёл фоном, без слов. Я знал, что двадцать восьмого июля по приказу наркома обороны выйдет тот самый документ, по которому потом эта война будет ходить ещё много месяцев. Документ этот в моей памяти лежал короткой формулой — «Ни шагу назад» — и в нём были вещи, которые я знал контуром, не дословно. Я по этому документу к двадцать восьмому числу буду слушать его чтения Кравцовым в полку, и в этой слушалке у меня по моему правилу будет одно: внутри принять, наружу не комментировать. Документ я Кожуховскому не назвал и не назову. Кулагину — тоже. Зыкову, если бы его сегодня встретил снова, — тоже. Я с этим документом в моей груди шёл через июль, как нёс справку из будущего в мае, и эта моя ноша была сейчас на одну позицию длиннее, чем у Зыкова — у Зыкова в нагрудном лежало донесение по взводу и письмо от матери, а у меня в нагрудном лежали три письма от Веры, кисет Павлюченко, тетрадка Резникова, и одна неназываемая формула. Формула эта в нагрудный карман не помещалась, но и из груди не уходила.

Снаружи кто-то прошёл по тропке мимо моей землянки — короткий, лёгкий шаг, не армейский, не Прокопенковский, не Хрущовский. Я по звуку узнал Воробьёва: у него за неделю в Калаче выработалась эта вечерняя манера — обходить полосу перед сном, без задания, просто для того, чтобы убедиться, что у дальних капониров никто из БАО не оставил инструмент в траве. Это была не служебная функция, это была его собственная привычка, которая у Прокопенко уже стояла под сомнением. Сейчас Воробьёв обходил, и я по его шагу разобрал, что он сегодня после длинного дня идёт, не торопится, и тревоги в нём по разговору про дорогу со штабными «эмками» — нет. Это была одна тихая отметка, которую я в эту минуту фиксировал у себя и не сообщал никому. У Воробьёва в нагрудном сегодня лежало, видимо, последнее письмо из Иванова. У него в Иванове на ткацком комбинате «Красная Талка» сейчас работали мать и две сестры. К концу июля у них там тыловая полоса была относительно тихая, и Воробьёв об этом по своему лицу не давал понять, но я по его обходному шагу за неделю выучил различать, в какие дни у него письмо свежее, а в какие — давнее. Сегодня шаг был ровный. Свежее.

Глава 14

«Ни шагу назад»

«Приказ Народного Комиссара Обороны Союза ССР, номер двести двадцать семь, от двадцать восьмого июля сорок второго года, город Москва.»

Это Кравцов прочтёт в полку только в шесть часов вечера. До шести вечера приказ лежал у Трофимова на столе в штабной — закрытым в синем картонном конверте, проштампованным «срочно» и «к чтению лично командиру полка». Кожуховский его принёс из дивизионной связки в четыре дня, передал Трофимову одним движением, без слов, и вышел из штабной палатки. Через час Трофимов открыл конверт. Я был у семёрки в это время и о приказе ещё не знал.

Двадцать восьмого июля.

Утром этого числа мы работали в привычном темпе — два вылета, по дальним коммуникациям немецких частей у Серафимовича. Первый вылет ушёл в шесть утра, вернулись к восьми. Второй — в час дня, вернулись к трём. У семёрки за день одна осколочная пробоина в фюзеляже, у Гладкова — в крыле, у Шестакова — в стабилизаторе. Прокопенко с бригадой к шести вечера заклеит всё.

Кравцов вышел из палатки штабной к четырём пятнадцати и пошёл по землянкам. Через Бурцева у него уже прошла команда: к шести вечера общее построение полка, по специальному, не по плановому. На построение — без шинелей, в гимнастёрках. У штабной готовили стенд для чтения.

В шесть полк стоял у штабной. Все три эскадрильи — первая, вторая, третья. Все техсостав, оружейники, мотористы. Стрелки-радисты из своей отдельной палатки тоже вышли — впервые за две недели на общее построение полка, в одну линию с лётным составом. Я смотрел вдоль шеренги — на флангах стояла первая эскадрилья, у меня в строю восемь лётчиков и я. Бабенко, Кулагин, Воробьёв — на правом фланге, как обычно. Морозов в строю не стоял — он сегодня в полевом госпитале Анны ещё, выпишут двадцать второго, к полку приедет двадцать третьего-двадцать четвёртого. На месте Морозова стоял Тихонов, на месте Тихонова — Воробьёв.

Кравцов стоял у стенда с папкой, у штабной. Бурцев — на полшага позади него. Трофимов стоял чуть в стороне, как стояли командиры полков на чтениях, не у стенда, а в линии с лётным составом, как один из своих. Он сегодня был в шинели нараспашку поверх гимнастёрки — несмотря на тепло. Я знал, почему: формальная процедура. Чтение приказа НКО шло по форме.