Константин Градов – Дон (страница 22)

— Два Калача, значит.

— Два, Алексей Петрович. Не путать. По дивизионной сводке Калач-на-Дону у нас по другому фронту, у Чуйкова. Мы — у Голикова.

— Когда подача эшелона?

— Лётный состав идёт сам, своим ходом. Завтра утром. С остановкой на дозаправку у Бутурлиновки, дальше в Калач. Тыловая часть — эшелон сегодня вечером, к семнадцати ноль ноль. Прибудет к нам в Калач к утру пятнадцатого.

— Хорошо. Я к шестнадцати буду.

Кожуховский повёл подбородком в сторону и пошёл к штабной. Я остался у крыла. Прокопенко за моей спиной негромко обронил Хрущу что-то про последний болт, и Хрущ ответил «есть, готово». Они работали в темпе, к которому я за полтора месяца в Анне успел привыкнуть. С завтрашнего утра они будут работать в Калаче. Темп там, насколько я мог судить, будет тот же.

К четырём я был у штабной. Трофимов на общем построении был короток. Сказал место (Калач), сказал маршрут, сказал расписание. На вопрос «насчёт техсостава Морозова» обронил, что Морозов остаётся в полевом госпитале Анны до двадцать второго и нагонит полк в Калаче к двадцать третьему-двадцать четвёртому. Это означало, что у Захарова часы Морозова в кармане проедут с нами все двести двадцать километров, и Морозов их получит обратно, видимо, уже на новой полосе.

Обер-лейтенант Хорст Линдеманн вышел из спальной палатки в Тацинской в три тридцать утра четырнадцатого июля.

В палатке у него была одна койка, одна тумбочка, одна керосиновая лампа на тумбочке. На тумбочке, рядом с лампой, стояла фотография в простой деревянной рамке — мать и младшая сестра, сделана в Котбусе осенью тридцать девятого, перед его отъездом на Польшу. Эту фотографию он за три года перевозил с собой через двенадцать аэродромов. Линдеманн на фотографию никогда не смотрел подолгу. Он на неё посмотрел сейчас один раз, как смотрят на температурный градусник в спальне — чтобы убедиться, что положенный показатель на месте, — и вышел из палатки.

Аэродром Тацинская лежал в плоской степной части донского участка, к северо-востоку от Морозовской. С трёх тридцати утра в середине июля над ним стояла уже не темнота, а голубоватая предрассветная полоса, и над дальним горизонтом, к востоку, тянулась тонкая жёлтая прядь. Земля под ногами была сухая, твёрдая, без росы. По полосе пахло пылью и керосином от прогретого моторного парка — техники штаффеля начали работать с трёх. Линдеманн прошёл по дорожке к капонирам, отозвался кивком на «доброе утро» дежурного унтер-офицера, дошёл до своей машины.

Машина у него была Bf 109F-4, номер 13 по штаффелю, чёрный с белой обводкой, с эмблемой JG 3 «Удет» на капоте — стилизованный щит с буквой «U» и крестом. Линдеманн на эмблему сегодня посмотрел один раз. Эмблему писали в декабре сорок первого, в Орле, когда штаффель тогда стоял на центральном секторе. С Орла Линдеманн с группой перешёл в феврале на южный участок, и эмблема за это время не выгорела, не облупилась, держалась ровно.

Цель на сегодня была обычная — патрулирование коридора между Лисками и Калачом, прикрытие наземных частей второй танковой группы, идущих на юго-восток, на Кавказ. По разведсводке за вчерашний день в этом коридоре с воздуха работали советские штурмовики, в основном Ил-2, по группам от восьми до двенадцати машин, с прикрытием парами Як-1. Линдеманн с группой за последнюю неделю работал по этим штурмовикам трижды — два раза без результатов, один раз сбили одного. Сбил, в сущности, его ведомый, Цельтнер; Линдеманн зашёл с тылового полусектора, помог, но в журнал записано не на него. Это его не задевало — победы у Линдеманна были свои, тридцать восемь штук с сентября тридцать девятого, и тридцать девятая ему не была нужна в журнале на этой неделе. Он работал на функцию.

В четыре пятнадцать пара Линдеманн — Цельтнер выкатилась на полосу. Полосы в Тацинской было две — одна старая, ещё с тридцатых годов, бетонированная, и одна новая, грунтовая, отсыпанная в феврале после прихода штаффеля. Линдеманн взлетал всегда с грунтовой — у бетонной была неудобная глиссада с восточного захода, а ветер в Тацинской чаще шёл с востока. К четыре двадцати взлетели. Машина у него сегодня шла без замечаний — мотор DB 601E прогревался, давление масла держалось у верхней зелёной отметки, винт переключался в режим взлёта без задержки. Через десять минут шли на двух тысячах над донским участком, в полосе наступления Шестой армии Паулюса. Земля под крылом тянулась плоской, без отчётливых ориентиров, и Линдеманн ориентировался по дорогам и по тонкой линии Дона на дальнем правом горизонте. Связь с группой шла на отдельной волне, штаффельной; на этой волне привычно говорили коротко — «вижу», «не вижу», «иду на», «ушёл вверх». Линдеманн любил эту лаконичность. Он за три года выработал у себя манеру говорить по эфиру теми же четырьмя-пятью формулами, и в эту лаконичность у него входила и его собственная личность — не лишний звук, не лишнее слово.

В четыре сорок пять с северо-востока, со стороны Калача, по нижней частоте у Цельтнера зацепилось краем что-то — он коротко обронил: «штурмовики, левее, ниже». Линдеманн перевёл глаз. Действительно: на полутора тысячах, в коридоре Лиски — Калач, шла группа Ил-2. Восемь машин, плотным строем, с парой Як-1 над ними сверху. Дистанция — около четырёх километров.

Линдеманн оценил ситуацию за три секунды. Если он атакует сейчас, с разворота сверху, у него есть один заход — потом штурмовики уйдут на восток, в зону собственного прикрытия. Если он не атакует, штурмовики уйдут целыми и продолжат работу по колоннам Шестой армии. Если он атакует и попадётся под Як-1, он рискует — Линдеманну в его счёт обходить советские истребители стало сложнее с июня, чем было в мае. У Як-1 на средних высотах у них в это лето новая моторная серия, и в ней манёвренность поднялась.

Он выбрал заход и обронил в эфир:

— Цельтнер, заход с обводки сверху, я первым. По крайней машине группы.

— Принято, командир, иду следом.

Линдеманн положил машину в правый разворот, под пологий угол, набрал скорость пикированием. Группа Ил-2 под крылом увеличивалась — он успел разобрать, что они в строю с интервалом метров по сорок, без зазора. На крайней машине группы он увидел номер: тёмный, белая обводка, и в обводке знак, который у него к этому утру в зрительной памяти уже стоял по нескольким контактам с этой группой — белое пятно, неровное, у бортовой цифры. Это была машина, которую он отметил для себя ещё в феврале, в полосе Ржева, по фотографии разведсводки. Та же цифра, та же обводка, то же белое пятно. Не та же машина — в феврале это был одноместный Ил-2 первых серий, сегодня тоже одноместный, без задней кабины. Но тот же лётчик, тот же штаффель, тот же знак.

Линдеманн это отметил холодно, как отмечают совпадение по графику. Эмоции к этому он не подключил. Он работал на функцию.

С восьмисот метров он отпустил очередь — короткую, в три секунды, по фюзеляжу крайней машины. Очередь шла плотной, он почувствовал, как у него под прикладом прошла дрожь от отдачи пушки. Целиться по фюзеляжу — это была его манера: не в крыло, не в мотор, а в бронекорпус, в надежде, что какой-нибудь снаряд пройдёт через щель. По бронекорпусу Ил-2 двадцатимиллиметровая пушка привычно не пробивает, но Линдеманн знал три случая, когда пробила. Сегодня не пробила. С обводки он отворачивал вправо, Цельтнер за ним. Як-1 над штурмовиками уже шли на них с разворота — две машины, плотным клином, на сходящихся курсах. Линдеманн ушёл вверх и в сторону, на крутом подъёме, выводя группу из боя. Цельтнер за ним. На семи тысячах они оба легли в горизонт, отдышались, осмотрели матчасть. У Линдеманна машина шла, без пробоин. У Цельтнера — то же.

— Цельтнер, домой на Тацинскую.

— Принято, командир, иду.

На обратном пути в Тацинскую Линдеманн на горизонт смотрел не часто. Дорога ему была знакома по карте и по пяти предыдущим вылетам в этом направлении; ориентиры — два изгиба Дона, тонкая ниточка лесополосы у Морозовской, и потом сама Тацинская с двумя полосами, серой и тёмной. Линдеманн думал об одном: машину с белым пятном он сегодня снова не сбил. Это была третья попытка с февраля. По его учёту, на четвёртой попытке он либо сбивал, либо переставал гоняться — у него с тридцать восьмого года было правило: четыре попытки за зиму или за лето, и потом — следующий ярлык, не этот. Третья попытка прошла впустую. Четвёртая — будет, скорее всего, в августе, когда Шестая выйдет к Сталинграду, а штаффель — переместится восточнее. На этой полосе все они окажутся ближе, и контакт с штурмовиками пойдёт плотнее.

Линдеманн на эту арифметику в шлемофоне ничего не сказал. Цельтнер с ним по соседней частоте всё равно ничего бы не услышал. В Тацинской после посадки Линдеманн сделает в журнале штаффеля стандартную запись: «4:45–5:15, патрулирование коридора Лиски — Калач, контакт с группой Ил-2 в количестве восьми машин с парой Як-1, ни одного сбито, машины без повреждений». Эту запись он напишет ровно тем же тоном, что и предыдущие три по этой группе с февраля. У него за три года выработался метод вести журнал коротко, без лишнего, и в этом методе у него была своя дисциплина, не уступающая дисциплине лётной. Через две недели он этот журнал понесёт в штаб группы для квартальной отчётности. Никто там по записи «без сбитых» не задаст ему ни одного вопроса; командиры в JG 3 уважали лаконичность так же, как сам Линдеманн.