Константин Градов – Дон (страница 16)

Глава 8

«Блау» — Касторное

— Шумилов под Тимом, командир. Не вышел из атаки, — обронил Гладков в эфире.

Голос его в шлемофоне шёл, без подъёма. У меня в кабине семёрки в эту секунду на возвратном курсе под крылом тянулась знакомая степь к юго-востоку от Воронежа, и я по этому голосу понял, что Гладков видел всё с одного захода и говорит мне, как обычно по таким случаям, по факту.

— Принято. Видел сам? — я ответил по эфиру коротко.

— Видел. Машина в землю, без выхода. Двадцатисекундная, — Гладков добавил по той же ровной форме.

— Принято, — я обронил последним.

Я в эфире больше ничего не обронил. До посадки в Анне оставалось двадцать две минуты. Шумилов В. А., 28 июня сорок второго года, район Тима, истребительная атака. Первая запись лета. Смешивать её с остальными я не имел права. Если смешать — потом начнёшь считать людей расходом.

С двадцатого числа июня полк перешёл на ежедневную работу.

Два вылета в день — утром и после обеда. Темп этот в первые две недели казался плотным, но не невозможным; к двадцать пятому числу я понял, что он плотный по форме, а внутри — щадящий. Цели были однотипные: те же танковые колонны на просёлках, те же узловые пункты у Россоши и Старого Оскола, те же тонкие нити зениток, та же пыльная полоса возвращения в Анну. Машины — все восемь — стояли в строю. Прокопенко и Хрущ с двумя помощниками успевали ремонтировать пробоины до следующего утра. По карте противник у нас в полосе подтягивал части, но ничего крупного не предпринимал — это была пауза перед чем-то, и я знал, перед чем.

Двадцать третьего я отдал Бабенко его первый боевой.

Он ходил со мной запасным — ведомым третьей пары, рядом с Гладковым, на котором у меня в первый месяц лежал главный риск. Бабенко в полёте держал курс, без видимых проб, и Гладков после трёх совместных боёв коротко обронил мне в землянке: «доведу». Это означало, что Гладков с ним идёт без оглядки, и что в этом звене Бабенко свой. Я Бабенко в этот же вечер сказал: «с двадцать четвёртого — в воздух с Гладковым, не запасным». Он только кивнул, без слов. У него и в этом было своё: услышал, принял, не уточнил.

Кулагин у Морозова сходил в воздух двадцать четвёртого. Перед взлётом он, как и в первый день в Анне, мял сорванную с обочины полынь, и считал ветер. Ветер в то утро шёл с северо-востока, и Кулагин по полыни понял раньше всех на полосе, что для нашей стороны полосы он будет встречным, а для немецких машин на маршруте — попутным. Я ему ничего не сказал. Кулагин сел в кабину, и на земле остался только пучок полыни у колеса, никем не подобранный, и эта полынь к вечеру высохла на солнце до тонкого серого пера.

Шумилов и Воробьёв шли запасными у меня в первой паре. Двадцать пятого я отдал Воробьёва Морозову — на запасное место рядом с Кулагиным, чтобы Морозов мог потренировать его на горизонтальном строе. Шумилова я оставил у себя.

Двадцать шестого вечером Кожуховский нашёл меня у семёрки.

— Алексей Петрович, по двадцать восьмому, — обронил он негромко. — Дивизия передаёт ориентировку. Завтра, в районе четырёх утра, противник начнёт большую операцию. Воронежское направление, нашими частями уже зафиксированы передвижения. С пяти — мы в воздухе. Всем составом полка.

— Понял, всем составом.

— Прикрытие — десятый ИАП в полном составе пары. Если работают сразу два вылета — могут не успеть, тогда вторую пару возьмём от четвёртого ИАП. Возможно, машин у них не будет, и тогда — без прикрытия второй вылет. Андрей Николаевич на это согласен; «по обстановке».

— Хорошо, Иван Емельянович.

— И ещё — у тебя завтра в первом вылете кто из новых?

— Из новых ведомым — Шумилов. У Тихонова, в паре. Морозов сегодня в первом вылете не идёт — Андрей Николаевич отвёл его на резерв по сводке зениток.

— Шумилов готов в воздух?

— Должен потянуть, по приборам у него ровно.

Кожуховский кивнул и не уточнил. У него за зиму выработалась эта манера: услышать «должен», не возвращаться. Я знал, что эта манера у него ровно та же, что и у Бурцева, и что они оба её обходились молча, оставляя ответственность за слова на стороне того, кто их произнёс. Я произнёс. И я знал, что произнёс не до конца уверенно.

Двадцать восьмого июня в четыре пятнадцать утра по полосе прошёл голос воздушной тревоги.

Сирена у нас в Анне была не сирена, а простая железная труба, в которую дежурный по аэродрому дул через мундштук — звук получался ровный, гудящий, низкий. Этот звук я слышал ещё в Кашине, в начале мая, когда нас один раз поднимали по тревоге на ночной перехват; перехвата тогда не было, но трубу мы услышали. В Анне труба у дежурного была другая, с более глубоким тоном, и она в это утро прозвучала уже не как тренировка.

Я был в кабине через семь минут.

Прокопенко работал с моторами с трёх ночи — он сегодня заранее, по слову Кожуховского, разбудил всю свою бригаду и подал всем машинам полную заправку и полную бомбовую нагрузку. К четырём двадцати две моя семёрка стояла на полосе с прогретым мотором. У Захарова — та же картина. У Тихонова — у его машины уже сидел Шумилов в кабине, не запасной, а ведомым, с шлемофоном на голове. Я с подножки моего крыла увидел, как Шумилов один раз чуть прищурился — не от солнца, потому что солнца ещё не было, а просто, по привычке. В кабине его прищур никому не мешал.

— Группа, готовы, — донёс по эфиру Гладков.

— Группа, готовы, — отозвался Морозов.

— Семёрка готова, — обронил я. — Захаров, Тихонов с Шумиловым, на крыло. Якты подходят по графику?

— Подходят, — пришло с земли.

К четырём сорока пяти над нами прошли две Як-1 — те же, что в прошлые дни. Ведущий по эфиру: «работаем». Я ответил: «работаем».

— Группа, на полосу. Восьмёрка плюс пара Як. Цель — район Касторное — Тим, дорожные узлы. Подход с юго-востока, заход с трёх тысяч. Эрэсы, бомбы, эрэсы.

— Принято, — отозвалось эхом по группе.

Мы пошли первыми. Машина шла легко в утреннем плотном воздухе. До Касторного по карте было восемьдесят километров, и мы шли низко, на восьмистах, чтобы не подставляться рано. Полоса под крылом начиналась знакомая — Битюг слева, потом тёмное пятно леса у дальнего хутора, потом плоское поле без леса до самого горизонта. С сорока пяти километров от Касторного я начал слышать в эфире чужой треск — это была частота немецких истребителей, она у нас в шлемофоне иногда проскакивала на крайних режимах. Треск шёл плотный, тяжёлый, как если бы в воздухе сразу работала целая истребительная группа. Я понял, что это не моя группа, и что Як-1 над нами этот треск тоже слышат — у их ведущего волна совпадает по нижней границе.

Над Касторным было дымно с земли.

Дым шёл с просёлков и с пересечения дорог — снизу горели грузовики, два или три, оставленные с ночи, и над ними поднимались тонкие столбы. Они означали одно: тут уже стояли немецкие колонны, ночью или с рассвета они уже работали по нашим тылам. Мы зашли с юго-востока, с трёх тысяч.

— Группа, по дорожному узлу, заход.

— Принято, — отозвался Тихонов справа от себя.

— Шумилов — за Тихоновым, не отрываться.

— Понял, — отозвался Шумилов через эфир, чистым школьным голосом.

Я пошёл первым, под левый разворот, эрэсами в семьдесят пять градусов наклона. Эрэсы отпустил с полутора тысяч, шли вниз четырьмя дымными следами. Внизу мелькнули вспышки — две, потом ещё одна, потом ещё. Я выходил с креном вправо, в горизонт, и над дорожным узлом теперь шла стелющаяся полоса дыма. Захаров за мной отбомбился по тому же узлу. Гладков с Шестаковым шли на пятнадцать секунд позже, по тому же маршруту. Морозов с Тихоновым — за ними. Шумилов шёл за Тихоновым.

Зенитки в этот раз были не двадцатимиллиметровки. Зенитки были тяжелее — счетверённые, с плотностью трассы выше, чем в Ржеве и в Кашине вместе. У них стояла целая батарея, и эта батарея у нас работала по всем сразу, не выбирая. Я успел подумать про это в одну секунду, и в эту же секунду в эфире сорвалось короткое:

— Тихонов, влево, уходи! — кричал Морозов с земли, голосом, который я узнал и не узнал одновременно. Я обернулся в зеркало — две машины моего звена шли в развороте, чуть круче, чем должны были по моему заходу. Тихонов уходил влево, как ему крикнул Морозов. Шумилов — за ним. У Тихонова в крыле уже шла тонкая струя дыма — не пробитая, осколочная, но не задевшая баков. У Шумилова крыло было чистое. На секунду я выдохнул.

И тогда у Шумилова в передней части машины полыхнуло.

Я не разобрал сразу, что это. По эфиру было пусто — Шумилов в эту секунду в эфир не выходил. По дыму было видно, что в кабину пришёл прямой осколок зенитного снаряда, не вскользь, а прямо. Машина пошла в землю не в развороте, как у некоторых сбитых я видел зимой, а, носом вниз, по баллистической линии. Времени между «полыхнуло» и «пошла» прошло, может быть, полторы секунды.

Шумилов не успел крикнуть. Шумилов не успел ничего — он шёл за Тихоновым плотно, как ему было сказано, и осколок пришёл не в крыло, а в кабину, и кабина в эту секунду перестала быть управляемой. Об этом я подумал не словами. У меня сложилось мгновенно: одна машина из восьми сегодня не вернётся, и эта машина — Шумилова. Никаких других мыслей в эту секунду у меня не было.

Машина легла в землю у самой границы поля, где-то между дорогой и началом перелеска. Я видел место по горизонту, по тёмному столбу дыма, поднявшемуся через две секунды после удара. Столб шёл коротким, не широким, как у грузовика — то был самолёт, у которого бензина в баках было ещё много, и который пошёл в землю по прямой, не разрушив её на двести метров вокруг, а уйдя в неё носом. Через десять секунд дым над этим местом начнёт расходиться шире. Тихонов справа от меня держал курс. Захаров справа от меня держал курс. Я держал курс.