Константин Градов – Дон (страница 15)

Их я увидел не сразу — пыльную полосу впереди левее, потом ещё одну. С земли вверх тянулись тонкие красные нити — не как в Ржеве, тонкими и редкими, а плотнее, в три или четыре струи. У колонны стояла малокалиберная батарея, и она у нас была не на втором заходе, а сразу с первого — я её просто не заметил при заходе из-за солнца. Теперь она работала по нам, без срыва, и за две секунды я успел подумать, что для зенитной батареи на марше у них хорошая школа стрельбы — нити сходились к моей машине плотнее, чем у меня под Ржевом в феврале. Это было одно из тех мелких различий, которые я успел заметить за первый месяц на южной полосе: немец здесь работал быстрее и плотнее. По карте у них в полосе наступления уже к началу июня шли свежие части, и эти части в большинстве своём были не зимние, не выдохшиеся ржевской мясорубкой, а летние, с пополнением, с новыми зенитными расчётами. На уровне ощущения от первого вылета это считывалось мгновенно. На уровне рассказа об этом — пока никому. Я об этом за неделю никому не говорил и не собирался; это была из тех проверок памяти, которые лётчик складывает у себя в голове на третьей секунде боя и больше нигде.

— Захаров, право на пятьдесят, разрыв пары.

— Есть, иду справа, — Захаров ушёл с моего фланга.

Я положил машину в крутой вираж, потом в петлю обратной полу-петли — не до полной, а до угла, на котором машина перестаёт смотреть носом вверх и начинает выходить в горизонт. Зенитные нити пошли мимо. Я бросил две бомбы по площади батареи, по второй вспышке от пилонов — машина легче, нос вверх, дым внизу. Захаров за мной отбомбился по той же точке. На развороте я успел увидеть в зеркале левое крыло — оно дрогнуло, но не пошло. Зенитка попала в плоскость, не в корпус, и осколок прошёл вскользь.

— Группа, выход. На восток. На двух тысячах, до Дона.

— Принято всеми, — ответил Гладков ровно.

— Видим, идём с вами до Дона, — пришло от Як-1 сверху.

Як-1 над нами разошлись веером и пошли прикрытием по правому флангу, в стороне солнца. С земли по нам ещё стреляли, но уже редкими нитями, и через минуту мы выходили из зоны огня. На двух тысячах я выровнял машину и пошёл на восток, к Дону. Захаров справа держал курс ровно. Левое крыло у меня шло без сноса — осколок не повредил тяги, я это понимал по тому, как машина отвечает на ручку.

Через шесть минут мы прошли над Доном. Дон под крылом лежал тёмной полосой, с песчаным правым берегом и с зелёным левым. По карте через четверть часа я был дома, на Анне.

Все восемь машин сели к семи двадцати пяти.

Я сел первым, Захаров за мной, потом Морозов — Тихонов, Гладков — Шестаков, Ковальчук — Сёмин. На полосе пыль поднялась тремя слоями — за моими колёсами, за колёсами Захарова, за остальными. К моменту, когда последняя пара вырулила на стоянку, над полосой стояла лёгкая дымка пыли, оседавшая медленно, как туман на воде.

Як-1 над нами прошли один прощальный круг, потом ушли на Бутурлиновку. Ведущий по связи коротко обронил: «работаем дальше». Я отозвался: «спасибо, до завтра». Он не ответил — связь у него ушла в свою волну.

Я слез с крыла. Прокопенко уже шёл к семёрке от мастерской с инструментом и тряпкой в руке. Он шёл не торопясь, как обычно, но в этот раз шаг у него был чуть короче — он понимал, что машина пришла с осколком в крыле, и хотел увидеть его сам, без рассказа.

Левое крыло у меня шло с тонкой пробоиной у нижней кромки, у самой полки лонжерона. Осколок прошёл насквозь, не задев тяг, и в дюрале остался ровный неровный надрыв. Внутри плоскости, наверное, осколок ещё застрял или вышел дальше — Прокопенко это завтра проверит, разобрав часть обшивки.

— Алексей Петрович, — он встал у крыла. — Осколок.

— Двадцатимиллиметровка, по-моему. Сошла вскользь.

— Сошла. Не дошла до главного. До утра — заклею. До второй работы пойдёшь.

— Хорошо, до утра, — я отёр ладонь о голенище.

Прокопенко не уточнил, какая будет вторая работа. У него после первого рабочего вылета в новой полосе была одна интонация на всё дальнейшее: «до второй пойдёшь», «до третьей пойдёшь», «до пятой пойдёшь». Это была его манера держать ритм, не считая каждый раз заново. Я к этой манере у него тоже привык — она была лучше, чем мой собственный счёт, который заранее ничего не успокаивал.

Шестаков подошёл к моей семёрке, постоял у крыла рядом с Прокопенко. Он посмотрел на пробоину молча, не комментируя, и пошёл к своей машине. У своей машины — на ходу, как подходил к капониру — он опять положил ладонь на верхний край фюзеляжа и постучал по нему костяшками два раза. На этот раз — после возврата, не до взлёта. Это значило, что машина у него прошла без приключений, и что он с ней благополучно вернулся, и что этот стук — другой по смыслу, чем утренний, но та же форма. Я заметил и не сказал.

Из дальней землянки шёл к нам Кулагин — он сегодня на полосе работал дежурным у Морозова, и сейчас, когда работа закончилась, шёл к Морозову, помогая ему слезть с крыла. У Морозова — он был на пятой минуте после посадки — после первого боя на новой полосе вид был ровный, без напряжения. Кулагин подошёл, что-то ему передал — то ли тряпку, то ли стропу, — и сразу отступил на шаг. Не разговаривал. Просто рядом. Я через тридцать метров не разобрал, что именно у них шло, но видно было: Кулагин у Морозова уже встал в позицию ведомого, хотя они в воздух вместе пока не выходили.

Восемнадцатого вечером Кожуховский нашёл меня у семёрки.

С пятнадцатого по восемнадцатое мы успели сделать ещё три вылета — один на ту же колонну Старый Оскол — Россошь, один на узловой пункт у Россоши, один по разведке западнее, на район, где предположительно стояла свежая немецкая часть. Из этих трёх — два прошли без потерь, один — с лёгким попаданием в машину Гладкова, осколок в фонарь, не задевший Гладкова. Гладков на земле отёр стекло, посмотрел на след молча, и поставил машину в ремонт. Хрущ с Прокопенко его починили к семнадцатого вечеру.

Кожуховский подошёл с папкой. У него за неделю манера передавать новости не изменилась, только частота отметок про машины сдвинулась — он теперь приходил с ними реже, раз в три-четыре дня, а не каждый день.

— Алексей Петрович, по двадцатым числам — переходим на ежедневную работу. Два вылета в день, утром и после обеда. Цели — те же, по дороге и по узлам.

— Понял, по два в день.

— И ещё — машины. В дивизии сегодня — устно — «не раньше второй половины июля». От августа сдвинули обратно к июлю, но к второй половине.

— Вторая половина июля, значит.

— Так пишут в Москве по нашей очереди.

Он стоял с папкой у моего крыла, не уходил. У него ещё было что-то. Я не торопил.

— Алексей Петрович, ещё одно. Командование армии готовится к большой задаче. По нашей дивизии — приказа пока нет, но ориентировка есть. Численность вылетов будет расти. Дивизионная разведка сообщает о крупных перебросках немцев к нашей полосе. Готовь людей.

— Готов, людей подгоню к темпу.

— И всё, на сегодня.

Кожуховский ушёл к штабной. Я постоял у семёрки до темноты. Прокопенко в этот вечер уже закрыл машину, и фонарь над капониром не горел. Над полосой стояла обычная для июня сухая степная вечерняя тишина, в которой за дальним посёлком слышались голоса баб у колодца и одинокий лай собаки. Пыль за день успокоилась, и в воздухе пахло травой и чем-то ещё — то ли подсохшей соломой, то ли вчерашним дымом от костра БАО, который у них горел за мастерской.

Я знал, что Кожуховский назвал «большой задачей». Я знал, что «крупные переброски немцев» — это та самая «Блау», к которой по моей памяти оставалось около десяти дней. Я знал ещё многое — и эти десять дней лежали у меня в груди не справкой, а той же тяжестью, что и в Кашине в конце мая, когда я первый раз признал самому себе, что знаю. Тяжесть с тех пор не ушла. Она просто стала привычнее. Между «знаю» и «не говорю» лежала вся работа этого июня, и я её работал, как мог, и буду работать ещё. С четырнадцатого по восемнадцатое — четыре вылета. С двадцатого, по словам Кожуховского, будет два в день. Это значит, до начала «Блау» у нас будет ещё не меньше двенадцати вылетов, и каждый будет похож на сегодняшний — с зенитками, с истребительным прикрытием от десятого ИАП, с пыльной полосой возвращения и с осколком в крыле от двадцатимиллиметровки. До зенитной школы у нас сегодня обошлось ровно: одно крыло, заклеит за ночь. Завтра — будет, может, два или три. После двадцатого — может быть и больше. Прокопенко эту арифметику уже посчитал, я знал, и его готовность к ремонту я видел по тому, что инструмент у него в ящике сегодня лежал с открытой крышкой.

Я пошёл к землянке. Над дальним лесочком уже зажглась первая звезда, мелкая, у самого горизонта. Я её увидел один раз и больше не оглядывался. У дальнего конца аэродрома, в Анне, в посёлке, мелькнул одинокий фонарь и погас — кто-то закрыл ставни. Степь под июньским ветром лежала ровно. Где-то далеко, за лесочком, прокричала ночная птица — то ли коростель, то ли иволга, я не разобрал; в Кашине таких птиц не было, и я этот крик слышал впервые. В шлемофоне моём вечером звучали те же четыре волны, что и днём, только полк уже ушёл с эфира, и в наушниках было пусто. Я снял шлемофон, повесил его в землянке на колышек у входа, лёг под шинель. На потолке землянки лежала косая полоса лунного света от щели в пологе. Я её увидел тоже один раз и закрыл глаза.