Константин Фрес – Наследник Драконов. Время любить (страница 15)
– Сколько мы ее учили, сколько воспитывали, – сердито бубнила мамаша, крепко стуча сжатыми кулаками по коленям, – сколько вложено в нее было, а все без толку! Ну, что это за поведение?! Этак она себя с хорошей стороны показывает?! Ей надобно королю поддаваться и уступать! Быть покорной и ласковой! Все ж таки ленивая ты, Жанна! Вот этак задницей перед королем вилять и ты смогла бы!
– Король же не слепой, – подал голос Вольдемар. – То, какой именно задницей вилять перед его носом, тоже имеет значение.
– Молчи! – махнула на него рукой сердитая мать. – Чего пялишься? Забыл, зачем ты тут? Пока смотришь на забавы, свеча горит без толку! А за нее деньги плачены, между прочим!
– Стоит эта свеча полгроша. Дешевая. Дурная. У вас этими свечами два сундука набито, маменька, – недовольно ответил Вольдемар, возвращаясь к работе.
– И что ж с того?! Это значит, тратить их можно без счету?!
– Они скоро склеятся между собой в один большой кусок воска.
– Перетопим и снова отольем! Не твоя это печаль! Твое дело маленькое – написать все в точности в брачном договоре, чтоб король нас и пальцем не смел тронуть! И чтоб мы как сыры в масле катались! Все предусмотреть, до мелочи!
– Да уже все вписал я, маменька, – вздохнул грузный Вольдемар, поднимая тяжелый зад со стула. – Вот, посмотрите. Все предусмотрел. Про семью особо постарался. Ни гонений, ни наказаний, ни казней, ни осуждения.
– Ай, молодец какой! – восхитилась мать. – Ну, сшивай давай магической нитью. Да аккуратнее там.
Вольдемар, вздохнув, снова уселся за работу, а мать обернулась к огню, рассматривая королевские игрища.
Жанна, все это время сидящая на полу, у ног матери, даже не шелохнулась, не произнесла ни слова.
Пламя огня отражалось в ее темных, немигающих огромных глазах, и Жанна грызла и кусала сухие, потрескавшиеся губы, сосредоточенно размышляя о чем-то своем. На лице ее запечатлелась мучительнейшая мысль, она думала и думала ее, прилагая всю свою изобретательную хитрость, но выхода не находила.
Да еще и мать подливала масла в огонь, добавляя Жанне мучений.
– Ты посмотри на Ивонку, – бормотала она. – Как хороша! Отмыли, откормили! Щеки так и сияют! А серьги, ты посмотри, какие серьги у нее, Жанна! Так и горят! Эту бы одну серьгу подать ювелиру – полдома обновить можно, а? Слышишь, черепица посыпалась осколками? Заменили б на новую. И башню твою любимую починили бы и побелили. А платье-то, платье!
Кто знает, волшебное ли пламя, куда мать горстями сыпала красные бобы, так разукрасило платье дикого шиповника, или на самом деле это было так. Только чудилось мамаше, что все тонкие серые прожилки на юбке Ивон были вышиты дорогими серебряными нитями, а на черном плаще ее, среди вспыхивающих ослепительным белым светом звезд, нет-нет, да сверкали золотом цветы и пчелы.
Тот, кто примостился на улице, напротив окна, тоже замер, рассматривая веселящуюся красавицу Ивон. Сейчас, когда никто его не мог увидеть и уличить в чем-то недостойном и постыдном, он неотрывно следовал взглядом за девушкой. И ее стать, ее тонкий стан, ее грация, ее красота не укрылись от жадного взгляда того, кто, обращённый в небольшого дракона, приник к стеклу и заглядывал в освещенную теплую комнату с пылающим в н ей магическим камином.
Разумеется, то был Валиант.
И красота Ивон, на которую раньше он смотреть не смел, на краткий миг затмила все, и даже вытеснила из его разума тот самый странный документ, который готовил Вольдемар.
Было в юной Ивон что-то такое чистое, хрупкое, трогательное и прекрасное, что Валиант едва не застонал, ослепленный прелестью девушки, которую король поймал и заключил в свои объятья.
На лице Ивон скользнула улыбка – прекрасная, немного застенчивая и нежная, – она сжалась, как воробушек, крохотная и хрупкая, в медвежьих объятьях короля, и торопливо прижала пальчики к его губам, которыми он тянулся ее поцеловать.
– Ба, да это снова вы, – произнес удивленный король, сдирая повязку с глаз. Ивон зарделась, а король и не думал ее отпускать. Напротив – он обнял ее крепче. Привлек к себе, прижал к своему сердцу. – Наверное, это судьба. Вы пахнете слаще всех. Медом и сладкой кровью. Отчего меня так влечет к вам?..
Король не выглядел человеком, который обманывает.
Напротив – он был взволнован, не на шутку взволнован и возбужден, и Валиант, глядя, как тот целует гладкие волосы девушки, ее бледный ровный лоб, не понимал, от ревности к кому он погибает.
Он равно ревновал и короля, который оказывает знаки внимания этой мерзавке, отпрыску этой гнусной, отвратительной семейки, и Ивон – потому что вдруг понял, что хочет коснуться ее так же свободно, как король, и хочет поцеловать ее тонкие пальцы, прижавшиеся к его губам, оглушительно пахнущие гречишным горьковатым медом...
Сладкая боль, приятное томление разлилось в груди Валианта, причудливо сплетаясь с ненавистью, грызущей его. С ненавистью к этой девушке, к этой семье. Чувство это было свежее, горькое, непривычное и незнакомое, пугающее настолько, что Валиант еще одержимее захотел убить Ивон, чтобы навсегда избавиться от тревожащего сердце волнения. Навсегда. Забыть и не ведать больше. Не ощущать себя живым. Не слышать ток крови. Не чувствовать надежду.
Не желать ласки.
Не любить...
– Надо было идти, Жанка! – гудела мамаша, глядя, как король милуется с Ивон. – Хоть бы платье дали, на злате-серебре пила б, ела. А король-то красавец. Крепкий и видный какой мужчина! Ты смотри, как он ее тискает, а? Славный жеребчик! Такой будет хорошим
мужем. Неутомимым и жадным. Правда, и любовниц у этого кобеля будет без счета; ну, да их, как без этого прожить...
– Да уймись ты! – рявкнула Жанна, неотрывно следя за сестрой. Она следовала взглядом за каждым движением Ивон, отмечала каждую складку на ее одежде, каждый блеск золотых и серебряных нитей, и в ее чертах разгоралось какое-то лютое, голодное, неутолимое выражение.
Ивон была прекрасна.
Щеки ее горели здоровым румянцем, губы раскраснелись, глаза сверкали. Король поймал ее – а значит, она должна была станцевать с ним танец, а затем водить сама.
И танец этот она станцевала с ним так изящно и великолепно, что Валиант, наблюдающий за нею, окончательно потерял голову и познал прелесть платья дикого шиповника. Ему казалось, что это не гибкая хрупкая девушка движется вокруг высокого, сильного мужчины, а что это король обмахивается сорванной ветвью в ярких пахучих цветах.
Ивон двигалась легко, невесомо, едва касаясь блестящего пола крохотными ножками.
– Ну, так-то наша Жанна точно не смогла бы! – подмечала бестактная мамаша, глядя, как Ивон кружится и порхает, взмахивая тонкими пластичными руками. – Ты смотри, как крутится она вокруг короля-то! Жанка, не боишься, что затащит, ох, как пить дать-затащит король Ивонку в свою теплую постельку! А потом уж рога с ней будет тебе наставлять.
– Да заткнись ты! – почти прорыдала Жанна, подскакивая на ноги.
Глаза ее были сухи. Но из груди рвался такой вой, словно душу ее демоны резали на куски.
– А что я такого сказала-то? – сварливо ответила мать. – Как оно есть, так и подметила!
Но Жанна не хотела слушать, как оно есть.
С ревом она выскочила вон из комнаты и, громко топоча босой пяткой, исчезла вон в темном коридоре.
Мать, охая и ахая, шустро поднялась и помчалась за нею – утешать. Видимо, до нее дошло, что говорила она бестактные вещи. А может, не дошло.
Вольдемар остался в комнате один, да еще и со странным документом, и с множеством недосказанных, странных слов.
«Что за заговор плетет это семейство? – подумал Валиант. – Отчего это Жанну должно касаться то, что король ее сестре оказывает знаки внимания? Не для того ли она вообще послана во дворец? Что за документ сшивает брат? Странно все это.»
Вольдемар почти дошил документ, когда перед ним, из капли, полной мрака, пробившейся через протекающую крышу, перед ним встал вдруг мужчина в фиолетовой костюме и с недобрым выражением на лице.
Незнакомец был высок, длинноног, изящен и грациозен. Одежда его из фиолетового темного бархата с серебряной отделкой сидела на нем безупречно, выгодно подчеркивая каждую линию его молодого, сильного тела.
Рука этого человека лежала на рукояти меча, и Вольдемар так и прикипел задницей к стулу, глядя, как незнакомец недобро усмехается, кажа острые драконьи зубы.
– Что это тут происходит? – произнес незнакомец. Рука его потянулась к мечу, и Вольдемар едва успел сообразить, что делает, подставив под молниеносный удар только что написанный и сшитый документ.
Золотые нити звоном разнесли звук удара по всему дому. Вольдемар взвизгнул, понимая, что фиолетовый незнакомец явился убить его, и только магическая сила документа, прочного, как самый надежный стальной щит, уберегла его от неминуемой гибели.
Острый меч страшного незнакомца не рассек ни единого листа, не оцарапал бумаги, и тот, наступая, страшно и хищно осклабился.
– Нерушимый документ! – прошипел он совершенно по-змеиному, сверкая зелеными глазами. – Магический нерушимый документ! Ваше семейство на подпись королю хотело подсунуть эту бумагу? А ну, покажи мне, что это такое!
– Слуга короля! – воскликнул Вольдемар, отгораживаясь от документом от наступающего Валианта. – Нет надо мной твоей власти!
Он вдруг всплеснул руками, и те превратились в белые крылья. Толстый, тяжелый сокол заметался по комнате, оглушительно пища, в когтях сжимая бумагу. Но Валиант неумолимо щелкнул мгновенно отросшим тонким драконьим хвостом, и сбил птицу.