Константин Ежов – Деньги не пахнут 8 (страница 45)
Ладно. В итоге сдался. Ведь толку тренировать его дальше, если он всё равно витает где-то в облаках?
— Хорошо. Слушай внимательно.
Гонсалес мгновенно распрямился, глаза засияли, как будто я обещал открыть ему секрет вселенной.
— Поддёвка работает только тогда, когда ты попадаешь ровно в комплекс человека. Промахнёшься — и выглядишь идиотом.
Наконец-то он слушал.
Потому продолжил, используя момент.
— У Джона Лау главный комплекс — он не настоящий магнат. Он всегда балансировал между мирами.
И это была правда. Семейство Лау в Малайзии считали уважаемым и состоятельным — богатые земли, недвижимость, доходы, которые текли ровными потоками. Именно благодаря этому Джон мог учиться в элитных школах, носить дорогие пиджаки, общаться в правильных кругах.
Но, черт побери…
Когда он попал в Харроу, а позже в Уортон, там его окружали люди, у которых богатство было не просто большим — оно звучало иначе. Оно пахло старым деревом давних капиталов, старинными коллекциями и многовековыми фамильными домами.
А Лау… рядом с ними он был как человек, который смотрит на фейерверк издалека: красиво, ярко, но не своё.
И этот контраст был для него постоянной занозой.
Под роскошными сводами восточных резиденций, где воздух пах дорогими благовониями и холодным металлом золочёных люстр, Сергей Платонов когда — то наблюдал, как среди арабских принцев и толстосумов мельтешил Жан Лау — уже тогда миллиардер, но в той среде выглядевший мелким, почти потерянным. На фоне людей, для которых состояние размером с небольшой национальный бюджет было обычной цифрой в отчёте, он казался мальчишкой, забредшим на чужой бал.
И именно там, в этом золотом тумане чужого величия, в нём впервые проросло что-то болезненное. Он стал злоупотреблять роскошью, выставлять себя напоказ, словно мазал лицо драгоценными красками, чтобы казаться выше, ярче, богаче. Потом и вовсе начал изображать представителя малайской знати. Этот снежный ком лжи покатился вниз, разрастаясь, и в конце концов привёл его к жизни, построенной целиком на обмане.
— У него слабое место — чувство неполноценности, — сказал Гонсалесу, чувствуя, как в комнате пахнет свежей бумагой, перегретым пластиком ноутбука и терпким кофе. — Дай ему увидеть мир, стоящий над миллиардерами, и его перекосит от зависти и страха.
Когда разговор принял направленность, интересную самому Гонсалесу, он наконец перестал ерзать и слушал внимательнее, чем обычно. Но стоило подумать, что дела пошли на лад, как возникла очередная проблема.
— Мы обязательно должны упоминать наследство? — протянул он, хмуря брови.
Он жаловался на ключевой элемент моей схемы.
Ловушка выглядела так: Гонсалес — третий сын семейства Андорра. На бумаге он давно вычеркнут из списка наследников, но вот теперь собирается вновь ворваться в эту семейную войну. Ушёл из хедж-фонда, основал компанию по разработке месторождений, замахнулся на громкий проект, чтобы семья и рынок вновь признали в нём игрока. А уж это, как мы рассчитывали, должно было заманить Жана Лау вложиться в предприятие.
— Если поползут слухи, что влезаю в наследственные разборки, всё станет слишком грязным, — ворчал он.
Теперь он требовал выбросить самое важное — участие в борьбе за наследие.
— Мне вообще неинтересно это наследство Андорра Групп. Я не в деньгах нуждаюсь. Мне свобода важнее.
Неожиданно, но в обычной ситуации бы и плечами не пожал — его отношения с семьёй не моя забота. Но тут — другой случай.
— Мы же не всерьёз идём за наследством. Это просто роль.
— Но из-за одних слухов потом разгребать придётся…
— Через пару месяцев всё уляжется. И к тому же без этого никто не поверит. Кто станет вкладываться просто потому, что человек — дикая собака? Вкладываются в того, кто может вырваться вперёд".
Уговаривал его долго, но Гонсалес стоял, как камень. Пока вдруг не произнёс:
— Меня больше волнует, как это скажется на семье. Начнутся разговоры — придётся тратить кучу сил на то, чтобы успокаивать разнервничавшихся братьев и сестёр…
А потом — тот самый жест. Пауза, медленная улыбка, многозначительная, будто пахнущая сладковатым манго и лёгкой наглостью.
— И вообще… награда как-то не тянет на компенсацию всего этого.
Он даже не пытался скрыть взгляда: Ты ведь понимаешь, чего я хочу?
Господи… опять эта тема с «соседством под одной крышей». Что он находил забавного в том, чтобы жить у меня?
Но понимать его мне было необязательно. Главное — добиться своего. А значит, сейчас нужен был не кнут, а пряник.
— Соседствовать не буду, но могу предложить тебе один день.
— День? — поднял он бровь.
— Право провести сутки у меня дома.
Сделаться его постоянным соседом — категорическое нет. Но один день… с этим ещё можно смириться.
А если станет совсем невмоготу — всегда можно просто оставить его дома одного, а самому тихо уехать в ближайший отель. Обещание формально выполнено.
Хотя, если честно, мысль о том, как Гонсалес будет бродить по моим комнатам, открывать шкафчики, разглядывать мелочи, трогать вещи, будто кот, пробравшийся в чужую квартиру, не вызывала у меня никакого восторга…
Когда подумал о том, что Гонсалес может рыться по моим полкам, нюхать мои книги, заглядывать в ящики стола, заранее почувствовал неприятный холодок под рёбрами. Но мысль была простой: запри перед уходом все комнаты — и порядок. Щёлкнут замки, в воздухе останется только лёгкий металлический привкус от холодной стали, и можно будет спокойно уехать.
Если такая мелочь поможет ускорить всё дело, то почему бы и нет.
— Ну как? — спросил его.
— Идёт, — кивнул он, лениво, но довольно, словно получил именно ту сладость, которую хотел.
Так морковка сработала: он перестал спорить, и вся машина подготовки наконец зажужжала, словно прогретый двигатель. Мы двинулись дальше.
И очень скоро пришло время начинать операцию всерьёз.
В здании Института политики «Дельфи» пахло дорогой мебелью, кондиционированным воздухом и свежей бумагой. В переговорной нас уже ждали четверо — все в строгих чёрных костюмах, одинаково бесстрастные, будто высушенные временем.
— Дэниел Макфи, Министерство юстиции. Это Джим Флинн, а этот господин…
— Джонатан Кларк, ФБР.
Двое представляли Минюст, остальные — агенты ФБР, которые должны были вести операцию. Но одно из лиц заставило меня моргнуть.
Имя всплыло само.
«Ванесса Кросс».
Точно. Кросс. Та самая, что когда-то ходила у меня по пятам, не давая вздохнуть.
Странноватое чувство подкатило, как будто кто-то провёл холодным пальцем по спине.
«Вот уж встреча…»
Хотя, чем больше думал, тем логичнее это выглядело. У любого крупного ведомства есть отдельная группа, занимающаяся финансовыми махинациями. Так что появление Ванессы — не случайность, а закономерность.
И всё же ощущение было странным: когда-то она шла по моим следам, а теперь сидит за одним столом со мной. Перевёрнутая версия прошлой жизни.
Пока обдумывал это, остальные уже переходили к делу.
— Вот ваша визитка.
Макфи передал Гонсалесу карточку — плотный картон, свежий типографский запах, строгий дизайн. На ней — название фирмы, которой Гонсалес должен был руководить, и его должность.
— Компания зарегистрирована на Кайманах. Официально вы её генеральный директор. С документами вы, надеюсь, уже ознакомились.
— Да, конечно, — ответил он, вертя карточку в пальцах, будто проверяя её на вес.
EGSH — наша подставная фирма. Пустая оболочка, созданная специально как приманка. На бумаге — разработка литиевого месторождения в мексиканской Сонора. Район этот всемирно известный: больше пяти миллионов тонн лития, богатая земля, сухой ветер, тянущийся с пустыни запах нагретых камней.
Наша цель была проста: заманить Жана Лау вложиться в эту фантомную компанию.
— В задаче два ключевых пункта, — сказал Макфи. — Первое: чтобы он перевёл деньги со своего офшорного счёта на ваш. Второе: чтобы он прямо озвучил намерение передать вам эти средства.
Доказывать финансовые преступления — дело неблагодарное. Тем более, если человек вроде Жана Лау нигде официально не светится, а все его деньги утоплены в офшорах. Поэтому копаться в прошлом смысла не было — слишком мутно. Проще поймать его на свежем.