Константин Ежов – Деньги не пахнут 8 (страница 44)

— Если выпадет орёл — беру бар за сто тысяч. Если решка — плачу тебе вдвое больше твоей дневной выручки.

Я просто онемел. Такое чувство, будто Гонсалес решил всерьёз объявить меня каким-то игроком из подпольных казино. Он даже не дождался, пока хозяин бара успеет вымолвить хоть слово — монетка уже взлетела в воздух, мелькнув в тусклом свете ламп, и, звякнув, покатилась по стойке. Потом она прыгнула на пол и с тихим «клень» замерла под ногами.

Хозяин наклонился, поглядел внимательно, выдохнул и сказал:

— Орёл…

Он соврал, это было видно по тому, как у него перед ответом дрогнули пальцы. Да и зачем ему правда? Такие бары редко вытягивают и тридцать тысяч за день, а тут перед ним на стол бросили сто. Выбор был очевиден.

Но и это, по сути, ничего не решало. Гонсалес с самого начала метил в одно — забрать помещение под себя хоть тушкой, хоть чучелом. Выпадет орёл или решка — результат давно стоял в его голове.

Хозяин прокашлялся, потянул ворот рубашки и с неловкой улыбкой объявил:

— Прошу прощения, но бар временно закрывается для частного мероприятия…

После этого он пошёл обходить завсегдатаев. И, разумеется, в ответ посыпалось недовольство:

— Вы издеваетесь? Я только что заказ сделал!

— Предупреждать надо было!

— Да что за цирк вообще?

Люди шумели, скрипели стульями, кто-то хлопнул ладонью по стойке так громко, что даже бокалы дрогнули. В воздухе повис запах разлитого пива, мокрого дерева и раздражения.

Гонсалес, положив подбородок на руку, задумчиво буркнул:

— Чего-то не хватает…

И видно было, что он недоволен. Он сам чувствовал, что номер вышел не таким ярким, как мог бы.

Пару секунд он просто смотрел в пустоту, а потом резко выпрямился, будто лампочка в голове вспыхнула. Окинул зал взглядом, поднял голос и крикнул так, что даже музыка на колонках будто приглушилась:

— С этой минуты первые тридцать человек, которые выйдут из бара, получают по тысяче долларов! Кто успел — тот и молодец!

Двое парней в чёрных костюмах тут же раскрыли новые чемоданы. Запах свежей краски с купюр прямо ударил в нос — плотный, резкий, как запах новых книжных страниц.

Посетители сначала зависли, переглядываясь, пытаясь понять, розыгрыш это или сумасшествие.

Гонсалес кивнул одному из охранников и ткнул пальцем в сторону двери:

— Вон тот парень первый.

У выхода торчал мужчина, который просто собирался покурить, а теперь замер, как олень в свете фар. Один из охранников подошёл и всучил ему тяжёлую пачку денег.

— Один. — проговорил Гонсалес тихо, но отчётливо.

И это сработало как спусковой крючок.

Сразу двое рванули к выходу, едва не опрокинув чужие куртки со спинок стульев.

— Два, три.

Дальше понеслось. Зал буквально взорвался. Люди поднимали свои сумки, хватали напитки, бросали недоеденную еду, толкались локтями, цеплялись за сумки друг друга. Столы скрипели, стулья отъезжали, стекло звенело. Получилась почти давка — та самая паника, от которой у меня в груди неприятно холодело.

— Чёрт…

— Не успею!

Когда тридцатый человек выскользнул за порог, напряжённый шум мгновенно сменился унылыми вздохами тех, кто остался. Но возвращаться в зал всем уже стало неловко — они стояли у дверей с вещами в руках, и проще было просто уйти.

Минут через пять бар опустел так, будто его только что заново открыли после ремонта. Остались только мы, запах купюр, и тихий гул кондиционера.

Гонсалес, довольный собой, повернулся ко мне:

— Ну что скажешь? Шоновский приём — разогреть толпу, чтобы они сорвались с катушек и сами бросились в омут.

Он ошибался. Мне не было нужно, чтобы он подражал Шону. Мне нужен был избалованный богач, не понимающий последствий. Другой архетип, другой нерв.

Но спорить не имело смысла.

«Сработало.» — подумал я.

Потому что, когда он пытается играть меня, он неожиданно попадает ближе к нужному образу: растерянному, нелепому, импульсивному. И, что самое важное, у него получается. В его движениях, в голосе, в интонациях — было зерно. То самое, из которого можно вырастить нужный типаж.

Гонсалес нетерпеливо спросил:

— Ну?

Согласно кивнул.

— Отлично. Завтра начнём полноценную подготовку.

Моя цель была проста, как удар кулаком по столу, но добиться её было куда сложнее: нужно было взять Джона Лау. Поймать его за руку, вытащить из его тенистых укрытий. Один в поле тут точно не воин — без помощи закона мне не справиться.

К счастью, Патриция сработала блестяще. Благодаря её умению улыбаться там, где другие только сжали бы зубы, и давить на нужные точки, где обычный человек запнулся бы, к нам подключились и Министерство юстиции, и ФБР. В воздухе витало ощущение чего-то большого: официальная операция прикрытия уже стояла на старте, будто гигантский механизм, готовый загреметь и прийти в движение.

Но перед тем как маховик закрутится, оставалось сделать главное.

Надо было превратить Гонсалеса в идеальную приманку.

Так что все дни слились для меня в одно непрерывное марафонское усилие: одно и то же помещение, запах кофе, перетёртого от усталости; шелест бумаг, которые я перекладывал, как колоду карт; сухой хруст маркера, когда я снова и снова выделял важные строки в досье.

— Джон Лау, тридцать три года. Китайский корень, малайзийский паспорт. Вырос не абы где — сперва элитная английская школа Харроу, потом Уортон. В 2009 году — ключевая фигура при создании малайзийского госфонда MDB. Титулов официальных нет, зато власть — как тень: не видно, но она всегда рядом.

Вдалбливал эту информацию в Гонсалеса до тех пор, пока она не начинала звучать у меня в голове, будто мантра. Но больше всего меня тревожило одно: сможет ли он впитать такой массив мелочей, чтобы не споткнуться в самый нужный момент?

Однако Гонсалес, как обычно, умудрился увести разговор совсем в сторону.

— А ты не собираешься научить меня… ну… этому твоему искусству поддевать людей?

— Поддевать? — даже моргнул.

— Ну… фирменный приём Шона. Это же обязательная фишка, если я собираюсь играть дикого пса?

Выдохнул так тяжело, что даже бумажные листы слегка дрогнули от моего раздражения.

Он ничего не понимал.

— Я тебе уже сто раз говорил: настоящий дикий пёс никого не дразнит.

— Но, Шон, ты же…

— Я — не дикий пёс.

Потом резко перебил, не давая ему увести разговор снова. И начал повторять то, что говорил ему десятки раз.

— Подлинный дикий пёс настолько высокомерен, что для него весь мир — декорация. Он уверен, что вершина — это он, и остальные только мельтешат внизу. Ему нет нужды дразнить кого-то, чтобы привлечь внимание.

Гонсалес кивнул, но по глазам было видно — он слушает ухом, а думает о своём.

— Задевать собеседника — это оружие слабых, тех, кто сам не уверен, кто боится, что мир забудет о нём. Тот, кто стоит на вершине, не тратит силы на такой мусор.

Вроде бы он понимал слова. Он не был глупым — просто чудиком, со своими причудами. Но стоило мне на пару минут отвлечь взгляд, как он уже бормотал себе под нос:

— И всё же… без умения поддевать… никуда…

Да это же просто предлог. Он хотел другой науки — искусства бить точно в больное место.