Константин Ежов – Деньги не пахнут 8 (страница 38)
— И это… та самая услуга, которую вы обещали вернуть?
В его голосе звенела разочарованность, легкая, как дрожь бокала.
— А вы правда считаете, что этого мало, чтобы вернуть долг? — спросил его тихо.
— По правде говоря — да. Вы ещё больше прославитесь после очередного разоблачения, а Goldman… ну, что мы получим? Потери всё равно будут.
Он был прав: в лучшем случае превращал эту бурю в сильный ветер. Банк продолжал бы страдать, хоть и меньше. Но самое интересное было даже не в этом.
В отличии от него видел, почему в нём гудит неудовлетворённость: выгоды не было лично для него. Goldman — это Goldman, огромная машина. А он — человек, который держал в руках мою расписку. Тратить её на чужую пользу казалось ему расточительным.
А потому слегка улыбнулся.
— Но скажите, мистер Пирс… разве вы сами не видите, какой шанс получаете?
— Для меня, шанс? — недоверчиво хмыкнул он.
— Кто-то в Goldman должен будет ответить за произошедшее.
Он не шелохнулся, но напряжение в его плечах стало плотнее, словно ткань костюма натянулась. Он понял. Перед ним — оружие. Возможность убрать соперника, вытолкнуть конкурента из кресла, расчистить себе коридор.
И всё же его взгляд оставался мрачным.
— Вы считаете, что этого недостаточно.
Он долго молчал, потом тихо, почти ворчливо заметил:
— В той истории, что вы рассказывали… там услуга Ласточки изменила жизнь героя полностью.
Ему хотелось такого же чуда — мгновенного, громкого, переворачивающего судьбу.
Естественно уловил смысл его недовольства. И едва удержался, чтобы не рассмеяться.
— Жадный вы человек, мистер Пирс, — произнёс почти с ласковой насмешкой.
Мой «долг» возник из пустяка — поскольку всего лишь уехал на пару дней в командировку по делу «Теранос». Не чудо, не великое достижение, а простая мелочь.
То, что предлагал же ему сейчас, уже было более чем щедрым возвратом.
И всё же ему хотелось большего? Пирс, скрестив руки на груди так, что ткань пиджака негромко поскрипела, на мгновение застыл в раздумье. Тени от ламп легли на его лицо, подчёркивая морщину, прорезавшую лоб. Наконец он произнёс, тяжело выдохнув, будто выпуская накопившийся за день усталый воздух:
— Можно мне время подумать? Ты ведь говорил, что не давишь…
Да уж, тянет он не время — выгоду. Это чувствовалось, как запах перегретого пластика от офисного принтера: неизбежно, въедливо.
На это лишь чуть кивнул, сохранив ровный голос.
— Разумеется. Обдумай всё спокойно. И если решишь отказаться — просто скажи. Но…
Потом выдержал короткую паузу, будто позволяя словам вобрать в себя вес будущего решения.
— Если это случится, ты должен понимать — у меня не останется выбора. Мне придётся поступить так, как необходимо.
Он приподнял голову.
— То есть?
Тут же посмотрел прямо ему в глаза, чувствуя, как между нами сгущается воздух, словно перед грозой.
— Я начну шортить Голдман.
Пирс захлебнулся воздухом и разразился кашлем, и на этот раз приступ затянулся дольше прежнего. В горле у него что-то хрипло булькнуло, пальцы дрогнули, будто он хватался за стул в поисках опоры.
И я прекрасно понимал его реакцию.
Ведь в последний раз объектом моего шорта была компания «Валиант». Тогда поднял на ноги тысячи частных инвесторов по всей стране, развернул настоящее движение, и гигант Уолл-стрит рухнул под собственным весом.
И теперь собирался обрушиться на «Голдман»? Да, Пирса можно было понять — он в ужасе.
— Ты… это же не всерьёз…?
— Почему нет? Разве шорт — не единственный способ заработать на таком знании? Любой хедж-фонд поступил бы так же. Да и вообще, такой банк мне очень даже может и пригодиться. К тому же у меня есть фидуциарные обязательства перед инвесторами. Просто обязан приносить им прибыль.
Он замолчал. В комнате повисла тяжёлая тишина, будто кто-то поставил мир на паузу.
— Но у нас, — продолжил я негромко, — есть то, что выше любых фидуциарных обязательств. Это принцип возвращения долга за оказанную услугу. Потому и хотел вернуть свой. Но если тот, кто принимает его, отвергает…
Он снова промолчал. Дыхание его стало неровным.
— Тогда у меня остаётся лишь выполнить своё изначальное обязательство.
Тишина снова распалась на мелкие осколки.
— И это будет не моё решение, — добавил я, — а выбор мистера Пирса.
И теперь у него оставалось лишь два пути — два образа, два мифа. Да, доброе слово и пистолет всегда эффективнее в переговорах, чем просто доброе слово.
Он мог стать, как Петровичь: принять помощь, выйти к людям как тот, кто предотвратил кризис, спасти «Голдман» и укрепить собственные позиции в корпоративных интригах. Герой, поднявшийся на волне правильно принятого решения.
Или выбрать путь Люськи — жадного, недальновидного. Если он попытается выжать из меня больше, чем уже предложил, «Голдман» обрушится под моим шорт-ударом, компания утонет в чудовищных штрафах, а сам Пирс задохнётся в хаосе последствий, пытаясь затыкать дыры, которых станет слишком много.
А потом тихо спросил:
— Так какой путь ты выберешь?
Пирс всё-таки сделал правильный выбор. А куда он делся бы с подводной лодки?
Он принял мой дар.
Иначе говоря, Пирс наконец решился идти со мной бок о бок — не просто наблюдать со стороны, а реально участвовать в охоте на афериста. Последующие несколько дней мы провели за обсуждениями, которые затягивались до позднего вечера: воздух в комнате густел от запаха перегретого кофе, бумага тихо шуршала под пальцами, а ноутбуки гудели, словно ульи, под потолком из стекла и ламп.
В какой-то момент протянул Пирсу свой смартфон. Экран мягко засветился, осветив его лицо голубоватым светом.
— Вот он, — сказал ему. — Наш жулик. Джон Лау.
На фото — самодовольная улыбка, вспышки камер, узкие глаза человека, привыкшего к вниманию. Он стоял плечом к плечу с голливудскими звёздами, словно родился под этими софитами. Джон Лау — малайзийский китаец, главный дирижёр всей этой гниющей симфонии, устроивший махинации с государственным фондом.
— Он, считай, местная знаменитость, — продолжил я. — В Голливуде его образ жизни вызывает такой шум, что даже прожжённые тусовщики ахают. Представляешь? Даже там роскошь бросается в глаза.
И действительно: этот тип спускал миллионы так, как обычные люди кидают мелочь в вендинговый автомат. Сегодня — казино Лас-Вегаса, где он одним взмахом руки ставил суммы, от которых дилеры багровели. Завтра — ночной клуб, где он заливал толпу шампанским, как из пожарного шланга. Иногда он просто так дарил украшения, которые сверкают дороже новогодней ёлки, первой встречной женщине на тротуаре.
Пирс сморщился, будто услышал что-то абсурдное.
— Не понимаю… Если он мошенник и крадёт деньги фонда, разве он не должен вести себя осторожнее?
Это рассуждение нормального человека. Но Лау был совершенно из другого теста.
— Аферисты, — сказал я, — живут иначе. Они держатся за свою наглость так же плотно, как пловец за спасательный круг.
После этих слов пролистал фотографию дальше, и Пирс, уже делавший глоток холодного кофе, едва не поперхнулся.
На следующем снимке рядом с Лау стоял Дикаприо — и даже он улыбался так, будто стоял с равным. Свет от камер отражался в их глазах, по коже пробегали отблески золота и мягкого янтаря.
— Сильнейшая связь Лау, купленная тупо за деньги. Он вбухал сто миллионов баксов в фильм, который снимал о Волке с Уолл-стрит, и так к нему и подкатил.
Сто миллионов. Это не деньги — это кувалда, которой он выбивал себе путь в Голливуд. И подарил актёру ещё один «подарочек»: полную творческую свободу, без занудных продюсеров и мерной студийной бюрократии.
Другими словами, он купил дружбу мировой звезды за сумму, которой можно было бы купить небольшой город.