Константин Ежов – Деньги не пахнут 8 (страница 37)

Ага. Он отклонил возврат долга, но пытается вытащить из меня информацию через новую сделку.

Не выйдет.

Что тут поделать, в данном случае всё равно собирался расплатиться. И точка.

— Ты, похоже, не уловил главный смысл такого представления о благодарности. — сказал тихо, почти шепотом. — Стоит вмешаться человеческой жадности — и добро может превратиться в проклятие.

— Проклятие?

Пирс замер.

Я слегка кивнул.

— У Петровича была почти жена, Люська. Она тоже хотела получить такое же богатство. Но даже не желала ждать подходящего случая. Она схватил ласточку и сломал ей лапку специально — чтобы заставить её быть должной. Ласточка принесла ей тоже семечко. Но когда тыква выросла — из неё вырвались черти. Разнесли дом. Все невеликое богатства Люськи превратились в прах.

Пирс едва заметно вздрогнул губами.

И продолжил, медленно, словно вбивая смысл в воздух между нами:

— Эта притча учит: долги — долги благодарности — превращаются в беду, стоит вмешаться жадности.

Это была не совсем точная интерпретация, но кто теперь проверит?

Главное — урок верный.

И наклонился вперёд, и спросил:

— Ещё раз: ласточка, что сама приносит семя, — это удача. Вознаграждение может оказаться больше всех ожиданий. Но стоит попытаться диктовать ей правила…

Он молчал. Только пальцы нервно постукивали по столу.

— Так что скажи честно… ты и вправду хочешь отвергнуть жест благодарности?

Глава 9

Мне даже не пришлось повышать голос — стоило спокойно произнести:

— Выбор за вами, мистер Пирс.

Как в лице Пирса что-то туго перетянулось. Скулы будто застыли, а взгляд стал острым, настороженным.

Он выдохнул, словно проглотил колючку:

— Выбор, говорите? Похоже скорее на угрозу.

Воздух между нами слегка дрогнул, будто от резкого порыва холодного ветра. Табачный привкус моего сигара ещё висел в горле, я уловил его горьковатую нотку, когда ответил:

— Жаль, что вы умудрились так исказить смысл обычной благодарности.

Реакция была ожидаемой. Когда слова становятся слишком убедительными, люди начинают слышать в них цепкие крючки. Подозрительность — естественная защитная реакция, особенно у тех, кто привык жить в мире, где на каждом углу кто-то что-то продаёт, скрывая товар под шелестом красивых фраз.

— Повторю, — сказал мягко, — угроз здесь нет. Просто предоставил вам выбор. И каким бы он ни оказался, приму его без возражений. Ведь по факту это будут ваши проблемы.

Пирс не отвечал. Только нервно поджал губы, и в комнате повисло беспокойное молчание, такое густое, что казалось, его можно потрогать.

— Если всё это вызывает у вас дискомфорт, — добавил медленно, словно предлагая шаг назад, — мы можем сделать вид, что этой услуги… не было.

Это подействовало. Пирс дёрнулся чуть вперёд, торопливо проговорил:

— Нет, постойте. Несколько не это имел в виду. Просто… ну, могу хотя бы узнать подробности, прежде чем принимать решение?

Естественно, согласно кивнул.

— Разумеется, — продублировал жест словами.

Он никогда не был человеком, который бросается в омут, не проверив сначала, насколько холодна вода. И тем легче было продолжить.

Потом сделал вдох, чувствуя терпкий аромат вина, ещё не успевшего улетучиться со стола, и начал рассказывать заранее подготовленную историю — ту, что должна была перевернуть его представление о спокойном будущем Goldman.

— В двенадцатом и тринадцатом годах, — начал спокойным, ровным тоном, — Goldman провёл три раунда размещения облигаций для малайзийского суверенного фонда. Вытащили около шести с половиной миллиардов долларов.

По лицу Пирса пробежала тень непонимания.

— И?.. Это разве плохо?

— Интереснее совсем другое, — сказал улыбнувшись и слегка постучал пальцем по бокалу. — Комиссия. Тогда банк забрал себе шестьсот миллионов.

Пирс замер. Шестьсот миллионов на сделку в шесть с половиной миллиардов — почти десятая часть. Это не просто отклонение от нормы — это крик в пустыне среди комиссий в один-два процента.

Он попытался возразить, голос стал ощутимо глухим:

— В некоторых сложных случаях комиссия выше среднего… риск, дополнительные затраты…

Но следующее моё предложение разорвало его фразу пополам.

— Этот фонд — фальшивка. Пустая оболочка.

Пирс резко подался вперёд, закашлялся, будто воздух внезапно стал слишком острым, режущим лёгкие. Капля вина дрогнула на его бокале, скатившись по стеклу с тихим звоном. Шок был настолько сильным, что любые маски слетели с его лица.

Ему и правда было чему удивляться. За мной уже тянулись следы разоблачений — «Теранос», «Вэлиант». Целые страны подскакивали, когда эти названия всплывали на газетных полосах. А теперь же говорил о новой трещине в мировой финансовой стене.

— Это действительно… обман? — выдавил он пересохшим голосом.

Спокойно так наклонился вперёд и ещё более спокойно произнёс:

— Уверен. Фонд преподносили как инструмент развития Малайзии, а по факту он стал личной кормушкой премьер-министра. Денег почти не осталось — они растворяются по личным счетам одного ловкого афериста. Что упало с грузовика, то уже не вернуть.

Запах древесины от стены рядом вдруг стал сильнее, будто комната сама прислушивалась.

— Но хвост, который слишком долго волочится, рано или поздно кто-нибудь придавит, — продолжил, сделав жест бровями. — Долг фонда уже раздулся до одиннадцати миллиардов. Аудиторы буксуют, отчёты задерживаются. Даже местные журналисты, обычно послушные, начали задавать неприятные вопросы.

С этими словами откинулся на спинку стула, позволяя произнесённому осесть.

Слух о гниении всегда пахнет одинаково — смесью страха, денег и близкой беды.

Под поверхностью тихих деловых сводок Малайзия уже начинала дрожать, словно земля под тонким слоем пепла перед извержением. Едва ли пройдёт несколько месяцев, и это глухое недоверие выльется в настоящий гул толпы, в протесты, где воздух будет пахнуть раскалённым асфальтом, человеческим потом и злостью. А спустя год волна докатится и до запада — обернётся международным скандалом, который обожжёт тех, кто решил закрыть глаза на происходящее.

— Когда всё начнёт рушиться, — сказал ему, чувствуя, как в комнате стало теплее от напряжения, — американское Министерство юстиции встрепенётся первым. Их инвесторы уже окажутся в минусе, и, естественно, они захотят узнать, кто приложил к этому руку. И, Пирс… клинок повернётся к Goldman.

Причина проста, прозрачна как ледяная вода: комиссия в десять раз выше рыночной. Такой процент не зарабатывают — его выцарапывают, подмигивая тому, кто прячет грязные деньги.

— Скажут, что Goldman не просто проморгал аферу, а сделал это нарочно. Намекнут на откаты, закрытые комнаты и липкую тишину, которой так удобно пользоваться, когда деньги пахнут слишком сильно.

Правда же куда прозаичнее: банк не понял, что перед ним мошенничество. Они просто смотрели на шестьсот миллионов, как человек, замёрзший у костра, смотрит на огонь — глаза слепнут от жара, но отвести взгляд невозможно.

В моей прошлой жизни это стоило Goldman пяти миллиардов долларов штрафов. Пять миллиардов — сумма, которая звенит в ушах как раскалённый металл. Репутацию банка раздавило, будто стеклянный бокал под каблуком.

— Если оставить всё как есть, — продолжил, играя лицом и чувствуя лёгкую сухость во рту, — последствия будут разрушительными. Единственный способ погасить пожар — не ждать, пока он пожрёт дом, а самому выйти к властям. Не защищаться, а ударить первым. Помочь разоблачить афериста, пока дым ещё слабенький.

Это и был мой план. В этой жизни не собирался ждать, пока мир загорится — а сам собирался вытащить из тени того, кто всё это устроил.

Но лицо Пирса не стало светлее. Его брови всё так же тяжело висели над глазами, будто давили на виски.

— То есть вы хотите, — осторожно вытянул он слова, — чтобы Goldman признал свою вину?

— Именно. Иначе компанию не посчитают жертвой. Скорее — сообщником.

Он усмехнулся безрадостно, словно глотнул холодного металлического воздуха.