Константин Ежов – Деньги не пахнут 4 (страница 45)

– У компании есть недостатки, – произнесла она негромко, почти шёпотом. – Но всё это началось не из жадности и не ради славы. Просто было нужно сделать то, чего так не хватало одному человеку. У моего дяди был рак, и если бы анализ позволял обнаружить болезнь раньше, он бы, возможно, жил.

В воздухе запахло миндалём и вином. Несколько человек кивнули с сочувствием. История, выученная до последней интонации, сработала как часы.

Сергей Платонов чуть наклонил голову. За внешней вежливостью под кожей пробежала тень усмешки. "Дядя", "болезнь", "мечта" – все эти слова звучали слишком гладко, словно отполированные рекламным отделом. Но наружу не прорвалось ни намёка на сомнение: на лице отразилось участие, в голосе – мягкая серьёзность.

– Ваше стремление понятно, – сказал он спокойно. – Потеря близкого человека всегда становится тем огнём, который не гаснет. Отец тоже ушёл слишком рано – болезнь, что прорастала в нём с родины. Позже всё это вернулось к нему – редкая форма рака, от которой врачи лишь разводили руками. С тех пор всё, что делается, направлено на лечение таких редких заболеваний.

В голосе Холмс мелькнула искорка подозрения. "Редкие болезни?" – в её взгляде скользнул вопрос. Платонов уловил это движение и продолжил, будто невзначай.

– Компания RP Solutions, которую представляю, основана фондом по исследованию редких заболеваний. Это не коммерческая структура – цель одна: найти способ лечения болезни Каслмана. Ежегодно в мире едва пять тысяч больных, и каждый из них живёт в ожидании чуда.

Он поднял глаза и встретился взглядом с Холмс.

– Именно поэтому проверка была такой скрупулёзной. Чтобы убедиться, что устройство "Ньютон" можно внедрять в клинические испытания. Это не недоверие, а необходимость.

Слова прозвучали уверенно, чисто, будто вымытые дождём. Тишина после них была плотной, как в церкви.

Киссинджер, что до этого сидел неподвижно, чуть подался вперёд. В его взгляде загорелся интерес.

– Значит, планируете использовать прибор в полевых условиях?

– Именно так, – ответил Платонов. – Инвестиции делаются не ради отчётов. Клиент хочет испытать устройство уже в этом году. Поэтому стандарт проверки выше, чем у других. Отсюда и настойчивость, которая, возможно, показалась грубостью.

Киссинджер хмыкнул, уголки губ дрогнули. За столом пробежал лёгкий ропот. Холмс опустила глаза, будто что-то потеряла на дне бокала.

Платонов продолжил, чувствуя, как внимание всего зала снова сосредоточилось на нём:

– Поэтому и был интерес к предыдущим клиническим испытаниям Theranos. Говорили, что компания сотрудничала с несколькими фармацевтическими гигантами, но публичных результатов нигде нет. Хотелось понять, как они прошли.

Ненавязчивая фраза легла в воздух спокойно, но под ней прятался крючок. За столом кто-то кашлянул.

– Все испытания отменили, – неожиданно сказал один из директоров. – Ни одно не завершилось.

Платонов медленно кивнул.

– Можно спросить, по какой причине?

Он тут же прикусил губу и добавил мягко:

– Простите, возможно, вопрос слишком прямой. Просто это важно для планирования внедрения.

Киссинджер улыбнулся – добродушно, с оттенком понимания.

– Вот, значит, откуда недоразумение.

И напряжение в воздухе растворилось, будто кто-то распахнул окно. Теперь история о "слишком настойчивой проверке" выглядела не как вызов, а как результат чрезмерного рвения. Всё, что звучало как обвинение, превратилось в подтверждение добросовестности.

На поверхности вина дрогнула тёплая искра света, а в глазах Холмс впервые мелькнула настоящая усталость. Помещение словно потяжелело от напряжения. Воздух, густой и неподвижный, пах чем-то стерильным – смесью кофе, металла и старых бумаг. Где-то в углу негромко тикали часы, и этот звук отчётливо отзывался в висках. Киссинджер, сидевший во главе стола, медленно повернул голову к Холмс. Его взгляд, спокойный и холодный, был острым, как лезвие скальпеля.

– Вы сказали, что внедрение на практике преждевременно? – спросил он негромко, но в его голосе проскользнуло давление, от которого воздух будто стал суше.

Холмс заметно напряглась. Её пальцы, до того спокойно лежавшие на столе, едва заметно сжались.

– Это информация, которую нельзя раскрывать посторонним….

На лице Киссинджера появилось нечто, напоминающее лёгкую усмешку.

– Посторонним? Они ведь не гости со стороны, а инвесторы. Подписка о неразглашении уже есть, а значит, у них есть право знать, как идут дела.

– Но….

– Конкуренция важна, – перебил он, – но умение вовремя использовать партнёрство – не менее ценно. Всё в порядке, расскажите.

Он перевёл взгляд на Платонова, и в этом взгляде мелькнуло одобрение – как будто тот сказал именно то, чего ждал старик.

– В конце концов, вы ведь оба стремитесь к одной цели, не так ли?

Эта реплика прозвучала, как печать. В комнате будто посветлело. И если раньше симпатии совета колебались, то теперь они, казалось, определились.

Глаза Холмс встретились с глазами Платонова – холодные, прозрачные, как осколки льда. В её взгляде читалось раздражение, но внешне она оставалась спокойна. Улыбка, мягкая и безмятежная, расплылась на лице Платонова.

– Всего лишь хочется, чтобы технология Theranos поскорее нашла применение и начала приносить пользу людям, – произнёс он тихо, почти благодушно.

Бровь Холмс дёрнулась, еле заметно. Отказаться отвечать теперь она не могла – любой протест выглядел бы прямым вызовом Киссинджеру.

– Клинические испытания были прекращены, – произнесла она, делая паузу между словами. – Ошибки оказались слишком велики. "Ньютон" устанавливался в домах пациентов, и им приходилось самим пользоваться устройством. Но большинство не справилось с процедурой: кто-то нарушал стерильность, кто-то допускал загрязнение крови, кто-то неправильно вводил иглу. Из-за этого возникали сбои, и сотрудничество приходилось завершать. После того мы решили, что проводить тесты должны только профессиональные лаборанты.

Фраза звучала убедительно, почти безупречно. В её голосе не было дрожи, только спокойная уверенность. Но в подкорке фраз чувствовалось нечто иное – ловко подменённая вина. Ошибка, мол, не в приборе, а в людях. В их небрежности, неумении.

Ловкий ход. И доказать обратное невозможно.

– Понимаю, – кивнул Платонов, в голосе мягкое участие. – Действительно, человеческий фактор порой даёт куда больший разброс, чем техника. Об этом и не подумалось.

Лёгкое одобрительное кивание Киссинджера будто подтвердило: ответ был принят.

Но следом, словно невзначай, прозвучал новый вопрос:

– Можно ли уточнить, как обстоят дела с одобрением FDA?

Холмс замерла. Взгляд Платонова перевёлся на Киссинджера.

– Ведь если мы говорим о внедрении в реальную практику, этот момент принципиален. Насколько известно, одобрение получено лишь по одной категории анализов.

В зале повисла пауза. Тиканье часов стало громче. Несколько директоров переглянулись.

Киссинджер слегка кивнул, переводя внимание на Холмс.

– Так ли это?

Она выпрямилась, губы сжались в тонкую линию.

– Да, подача документов уже была. Мы ждём решения. Но бюрократические проволочки слишком затянулись. Пока что анализы проводятся исключительно в лабораториях, под регулирующими нормами LDT.

Теперь вина легла на инстанции. Пациенты уже были обвинены, теперь очередь дошла до бюрократов.

Платонов мягко продолжил, будто просто уточняя деталь:

– Позволите узнать, когда именно было подано заявление в FDA?

Холмс медленно повернула к нему голову. В её взгляде появилось холодное свечение – смесь раздражения и опаски. Тонкие пальцы коснулись края бокала, ноготь едва звякнул о стекло.

Смысл этого взгляда читался отчётливо: "Снова сомневаешься?"

Платонов поднял обе руки, будто защищаясь, и позволил себе мягкую, виноватую улыбку.

В воздухе запахло вином и тонким озоном – ароматом, который всегда появляется перед грозой. Сердце вечера застыло в притихшем зале: воздух густел от ароматов выдержанного вина и духов, хруст хрустальных бокалов отзывался где-то позади, а мягкий джаз плыл, как бархат. Сергей Платонов медленно повернул голову к Холмс, на лице которой мигом вспыхнула усмешка – вызов, брошенный в холодной упаковке вежливости.

Нельзя забывать об алгоритме, подумалось тихо – инструмент, который умеет предсказывать сроки одобрения. Взгляд устремился к Киссинджеру, и голос, ровный как лезвие, заиграл вежливой полезностью:

– Хочется помочь. Даже приблизительная оценка года подачи позволит соотнести её с аналогичными кейсами и дать более точный прогноз по срокам. Тогда планирование будет реальнее.

Киссинджер улыбнулся добродушно:

– Можно и раскрыть.

Холмс сжалась в изящном жесте – время отказываться уже не прошло, против взгляда старого дипломата спорить было небезопасно. Голос Холмс дрогнул, затем пошёл текст, отрепетированный до боли:

– Последняя подача – в прошлом году. Поскольку тесты постоянно улучшаются, приходится подавать заново каждый раз.