Константин Ежов – Деньги не пахнут 4 (страница 44)
Киссинджер уже начал видеть перед собой не просто собеседника, а юношу, пережившего утрату. Его взгляд смягчился, плечи расслабились, и разговор пошёл дальше, как по течению.
– Слышал, ты связан с компанией "Теранос"? – спросил старик.
– Не инвестор, – последовал ответ. – Всего лишь член команды, занимавшейся проверкой достоверности данных.
– О тебе говорили… будто в прогнозах достигаешь невероятной точности.
Раньше подобный намёк стал бы поводом похвастаться, но сейчас – нет. Нужна была скромность, почти неуверенность.
– Это лишь теория. Проверка покажет. Точность можно оценить только после десятков подтверждений. Пока всё на уровне гипотезы.
– И всё-таки… любопытно услышать суть.
– Фармацевтика стоит на переломе, – последовал размеренный ответ. – После принятия закона о конкуренции и продлении сроков патентов от 1984 года производство дженериков стало лавиной. Как только истекает патент, рынок заполняют копии. Для компаний это обрыв – прибыль рушится, и остаётся только искать новые источники дохода. Если знать, когда и какие патенты заканчиваются, можно предсказать, где начнутся движения капитала.
Старик слушал внимательно, слегка постукивая пальцами по трости. Музыка за спиной перешла в тихий джаз. Где-то пахло кофе и старым деревом.
– И где, по твоим расчётам, окажется "Теранос"? – спросил он наконец.
Ответ задержался в воздухе, будто натянутая струна перед ударом смычка.
– Это….
Свет люстр скользнул по бокалам и отполированным столам, как по зеркалу, и в этом блике появилась усмешка Холмс – самодовольная, дерзкая, словно вызов, брошенный в лицо. Губы её выгнулись: "Давай, говори, разнеси нашу компанию в пух и прах". Тон был ледяной и игривый одновременно, накрахмаленный, как воротник дорогого костюма.
Сергей Платонов плавно повернул голову в её сторону. В комнате будто закапал дождик из шёпота – шорох бокалов, тихое постукивание приборов, аромат выдержанного бордо и лёгкая дымка дорогих духов. Холодный металл столовой ложки прикасался к пальцам; скатерть под ладонью оказалась матовой, чуть шероховатой. Это был идеальный фон для небольшого спектакля.
– Конечно, попадает в те самые 80% успеха, – прозвучало спокойно, ровно, без всякой спешки. В словах – уверенность, обёрнутая в тонкую вежливость. Улыбка Холмс испарилась мгновенно; на её лице отразился неожиданный холод. Старая привычка контролировать пространство дала трещину.
Взгляды за столом сдвинулись: Киссинджер, Шульц и ещё несколько членов совета с интересом прислушались. Лёгкое напряжение разлилось по комнате, как запах горького шоколада. Для них поддержка со стороны постороннего была странной, почти предательской нотой – и потому интригующей.
– Так вот в чём дело.
Сергей Платонов сделал вид, что удивлён реакцией, и добавил с тёплой интонацией:
– Иначе не стал бы задерживаться в Калифорнии ради проверки.
Слова звучали простыми, но в них скрывалась игра: внешне — одобрение, внутренне — ловушка.
Развернулась речь в пафосе прогресса:
– Theranos – это не просто прибор, это сдвиг парадигмы. Децентрализация медицины, перенос принятия решений к пациенту, экономия времени и ресурсов….
Фразы лились как густой мёд, в них слышались заезженные маркетинговые клише, но и дрожь искренности – специально выверенная. Слова Холмс и Шармы откликались эхом, повторённые мягкими интонациями, словно подтверждение авторитета.
Холмс сперва не верила – потом хмурилась, и наконец прорывалось недоверчивое фырканье. Взгляд её стал режущим, но этого было недостаточно: для разворачивания задуманной сценки требовалось большее – ожесточённая атака, злорадство, демонстрация превосходства.
Постепенно заговор приобретал вид тщательно поставленной миниатюры. Сергей Платонов – не враг, а горячий поклонник, который восторженно восхваляет продукт; Холмс – мстительная героиня, которая должна неистово отреагировать. И это было нужно: чтобы публика увидела не столько факт претензии, сколько эмоциональный конфликт "внучки совета" и бедного, обиженного сироты, на которого она нападает.
По залу поползло лёгкое недоумение – кто из присутствующих видит в этом правду, а кто лишь кусочек хорошо разыгранной сцены? В воздухе запах глинтвейна смешивался с нотками осенней кожи и мрамора. На столе заскрипела салфетка, где-то позади захихикали, кто-то приглушённо шепнул.
Цель была ясна: заставить Холмс сыграть злодейку, рекламируя собственную уязвимость и вызывая у старого совета инстинкт опеки. Эмоция должна была побороть логику; жалость – перевесить цифры и графики. Как только это произойдёт, у стариков полезут сомнения, и те первые вопросы, что звучали бы хладнокровно в коридорах суда, начнут рождаться в мягких креслах совета.
Последний каскад слов пролетел словно звон серебра: поддержка, восхищение, надежда. Холмс напряглась, её лицо стало маской – идеальная проба для роли. Значит, план работает. Осталось чуть подтолкнуть – и сцена завершится нужной развязкой.
В зале стояла тягучая тишина, сквозь которую едва пробивались звуки – тихий звон столовых приборов, шелест платьев, ровное гудение кондиционеров. Аромат свежего жасмина смешивался с терпкой пряностью вина. Свет люстр оседал на лицах мягким золотом, будто бы маслом по холсту.
Холмс держала спину прямой, как струну, подбородок чуть приподнят, губы натянуты в вежливую, но холодную улыбку. В её взгляде сквозило упрямое ожидание, настороженное, как перед ударом.
– Сомневаетесь в технологии Theranos? Вы? – произнесла она с удивлённой мягкостью, в которой звенела сталь.
Сергей Платонов поднял взгляд. В его глазах – детская растерянность, искренняя, почти наивная. Голос звучал тихо, будто бы ошарашенный.
– В чём же? – вопрос повис, дрожа между бокалами.
Холмс не дала паузе затянуться:
– Не раз говорили, что анализ крови по микропробе – научная фантазия.
– Разве нет? Это ведь загадка, которую никто не разгадал… кроме вас, – ответ прозвучал с неподдельным восхищением. – Просто поразительно, что вам удалось то, что считалось невозможным.
Её лицо чуть дёрнулось, словно от едва ощутимого укола. Правда была в том, что во время аудита Платонов действительно задавал неудобные вопросы, произносил слова с оттенком сомнения, но ни разу прямо не называл технологию фальшивкой.
Холмс, однако, решила упростить смысл, словно выпрямить многослойную фразу до грубого обвинения.
– Когда постоянно повторяешь "невозможно", это звучит как обвинение во лжи, – произнесла она с едва заметным раздражением.
Платонов склонил голову, позволив свету мягко скользнуть по скулам.
– Значит, прозвучало неправильно. Хотелось сказать, что это невероятное достижение, но, видимо, выразился неловко. Приношу извинения, – слова текли спокойно, почти ласково.
Он сделал паузу, позволив ей осесть, а потом добавил, уже увереннее, с лёгкой улыбкой:
– Когда-то полёт на Луну тоже считался невозможным. Но человечество взяло и сделало это. То же самое и с вами: превращение невозможного в возможное – это ведь и есть чудо науки.
В голосе Холмс прорезалась тень раздражения. Её взгляд, обычно холодный, теперь стал жёстче. В воздухе почувствовалось напряжение, как перед грозой.
– Не только технологии, – произнесла она после короткой паузы. – Вся манера проверки… была слишком настойчива. Такое впечатление, что доверия не было вовсе.
– Доверия? – прозвучал мягкий, почти растерянный отклик. – Всё делалось по инструкции.
– Обычно доверяют. Не требуют доказательств на каждый пункт. Вы настояли даже на оргструктуре компании, на отчётах по увольнениям, проверяли каждую цифру. Сложилось ощущение, будто мы что-то скрываем.
Холмс опустила взгляд, изображая усталость, и тихо добавила:
– Было ощущение, что целью было вовсе не инвестировать, а найти повод отказаться.
Её голос стал тоньше, дрожал, как натянутая струна. В этом дрожании звучала обида – тщательно поставленная, но убедительная. На лице Киссинджера появилась морщина интереса, за столом повисла настороженность. Взоры обратились к Платонову.
Сергей чуть склонился вперёд, вежливо, с виноватой улыбкой, как человек, понявший, что слишком усердствовал.
– Понимаю, могло показаться чрезмерным. Но документы действительно были неполными, приходилось запрашивать уточнения. Возможно, из-за этого сложилось ощущение недоверия. Прошу прощения, если создал неудобство.
Слова прозвучали искренне, тёпло, как мягкий компресс. Никакой защиты, никакого оправдания – только простая человеческая уступчивость.
И в тот миг воздух будто изменился: раздражение Холмс стало заметнее, чем её правота.
Тишина за столом снова уплотнилась, и в этом звенящем безмолвии пахло вином, духами и… началом развязки. Где-то в углу тихо потрескивала лампа, а за окнами шелестел дождь – ровный, как дыхание кого-то, кто старается не выдать себя. Директора сидели по одну сторону длинного стола, блестящего, как натёртая до зеркала чёрная кость. Каждый из них казался частью механизма: ровные лица, тихие жесты, мерцание очков в свете софитов.
Холмс держалась прямо, холодная и собранная, словно статуя, выточенная из хрусталя. На губах блеснула быстрая улыбка – короткий всполох триумфа, мгновенная искра победы. Но уже через секунду выражение лица смягчилось: взгляд ускользнул в сторону, в угол комнаты, где не было никого, а в голосе зазвучала печаль.