Константин Боттé – Виленский перекрёсток 2 (страница 3)

– Бей! – заорал Ратибор, рубя направо и налево. Его меч мелькал, как молния, и поляки падали один за другим.

Олекса сцепился с новым врагом. Тот был молод, горяч, лез напролом, но Олекса был быстрее. Он сделал обманное движение, и когда поляк открылся, вонзил корд ему под мышку – там, где доспех не закрывал. Враг взвыл, выронил меч и повалился наземь. Кровь хлынула на траву, тёмная, густая.

Бой был коротким и жестоким. Поляки, не выдержав натиска, откатились обратно в лес, оставив на поляне полсотни тел. Своих тоже хватало, десятка два литовцев остались лежать навсегда.

Олекса огляделся, тяжело дыша. Руки дрожали, в ушах звенело. Рядом с ним, привалившись к стволу дерева, сидел молодой парень, почти мальчишка, с окровавленным мечом. Лицо его было белым как мел, но глаза горели.

– Жив? – спросил Олекса, опускаясь рядом.

– Жив, – выдохнул тот. – А ты ловко рубишь. Спасибо, прикрыл. Я уж думал, конец мне.

– Взаимно, – усмехнулся Олекса, хлопая его по плечу. – Как звать?

– Семён. Бояр из-под Крева. В первый раз в бою.

– Олекса. А я уж и не помню, который раз. Но каждый раз как первый.

Они обменялись рукопожатием. Рука у Семёна была горячая, чуть дрожащая, но крепкая. Так началась дружба, которой суждено было продлиться много лет.

***

Через неделю войско подошло к Галичу. Город стоял на высоком холме, окружённый мощными каменными стенами, сложенными ещё при старых князьях. Над башнями развевались польские стяги – белые орлы на красном поле. Казимир уже успел занять крепость и теперь готовился к обороне.

– Штурмовать будем, – сказал на совете Гедимин, обводя взглядом воевод. – Но с умом. Лезть на стены – только людей терять. Осадим, выморим голодом. Река у них в руках, но хлеба надолго не напасёшь.

Осада затянулась на месяц. Литовцы жгли посады, перехватывали обозы, рыли подкопы. Поляки отстреливались из луков и арбалетов, делали вылазки, но силы были неравны. Каждый день кто-то умирал, то от стрелы, то от меча, то от болезни. Лагерь жил своей жизнью, полной походного быта, ругани, песен и молитв.

В одной из вылазок Олекса и Семён оказались в самой гуще. Они прорывались к воротам, когда из-за угла вылетел польский рыцарь в полном доспехе, на огромном коне, и рубанул Олексу по плечу. Корд выдержал, но лезвие скользнуло по кольчуге, и острая сталь полоснула руку выше локтя. Боль обожгла, кровь хлынула ручьём.

– Ах ты! – Семён ткнул рыцаря мечом в незащищённое горло. Тот захрипел, выронил оружие и рухнул как подкошенный.

Олекса зажал рану рукой, чувствуя, как кровь сочится сквозь пальцы. Кость, кажется, была цела, но рука повисла плетью.

– Уходим! – крикнул он, пятясь.

Они отступили к своим, прикрывая друг друга. В шатре лекарь, старый монах с чёрными от грязи руками, промыл рану, зашил, перевязал. Покачал головой:

– Повезло тебе, парень. Чуть глубже и рукой бы не владел. Месяц потерпишь, и заживёт.

– А так владеть буду? – спросил Олекса, морщась от боли.

– Будешь, – усмехнулся лекарь. – Если Господь даст. Молись.

Олекса молился. И думал о Милане, о доме, о том, что скоро вернётся.

Галич так и не взяли. В конце лета пришло известие, что Казимир собрал большое войско и движется на выручку. Гедимин, не желая терять людей в генеральном сражении, отдал приказ отступать.

Олекса возвращался домой с лёгкой раной и тяжёлым сердцем. Поход не принёс победы, но он почувствовал себя настоящим воином. И приобрёл друга, с которым они поклялись друг за друга стоять до конца.

Где-то впереди ждала Милана. Где-то ждала новая жизнь.

***

Город стоял на скале, окружённый мощными стенами. Внизу текла Рона – широкая, медленная, совсем не похожая на быстрые литовские реки. Витень смотрел на неё с городской стены и думал, что вода везде одинаковая. И люди везде одинаковые. Только говорят по-разному.

Третий месяц он в Авиньоне. Третий месяц обивает пороги папского дворца, который здесь называли просто «дворцом», будто другого и не было. Папа Бенедикт XII принимал послов редко, а литовцев тем более. Кто они? Дикари с севера, только что креститься собрались, да и то не все.

Витень усмехнулся своим мыслям. Он уже привык к этому взгляду сверху вниз, сквозь пальцы. Здесь, в Авиньоне, все смотрели так: французы на итальянцев, кардиналы на клириков, все на чужаков.

– Пан Витень! – окликнул его знакомый голос.

Он обернулся. К нему спешил молодой клирик в чёрной сутане, с круглым румяным лицом и быстрыми, любопытными глазами. Это был Пьер Роже, архиепископ Руанский, один из самых молодых кардиналов. Витень познакомился с ним случайно, и с тех пор они часто разговаривали.

– Вы опять здесь? – запыхавшись, спросил Пьер. – Ждёте аудиенции?

– Жду, – ответил Витень. – Уже привык.

Пьер рассмеялся:

– Терпение есть добродетель. Но скажу вам по секрету, святой отец не в духе. Ему не нравится, что французский король давит на него. А вы тут со своим Гедимином…

– Гедимин – сильный князь, – спокойно ответил Витень. – Если он примет крещение, это будет великая победа для церкви.

– Знаю, знаю, – Пьер махнул рукой. – Но поймите, здесь все думают о войне с Англией, о деньгах, о бенефициях. Литва далеко. Её никто не боится и от неё ничего не ждёт.

– А зря, – тихо сказал Витень. – Скоро орден пойдёт на восток. И тогда все вспомнят, что Литва была щитом.

Пьер внимательно посмотрел на него:

– Вы верите в то, что говорите?

– Верю.

– Тогда идите за мной. Я попробую устроить вам встречу.

Они пошли через дворцовые переходы, мимо стражи, мимо секретарей, мимо бесчисленных дверей. Наконец остановились перед массивной дубовой дверью. Пьер постучал, вошёл, через минуту вышел и кивнул.

Витень переступил порог.

Папа Бенедикт XII сидел в простом кресле, одетый в белую рясу, без всяких украшений. Его лицо было сухим, аскетичным, с глубоко посаженными глазами. Он жестом указал на скамью напротив.

– Садись, сын мой. Говори.

Витень опустился на скамью и начал рассказывать. О Литве, о Гедимине, об Ордене, о том, как важно объединиться перед общей угрозой. Папа слушал молча, не перебивая. Когда Витень закончил, он долго молчал, глядя куда-то в окно.

– Ты хорошо говоришь, – сказал он наконец. – Я вижу, ты веришь. Но вера не политика. Крещение Литвы нужно не мне, а вам. Если Гедимин хочет креститься, пусть крестится. А помощь… помощь мы окажем, когда увидим, что это не игра.

– Это не игра, святой отец, – твёрдо сказал Витень.

– Дай Бог, – вздохнул папа. – Я подумаю. Ступай.

Витень вышел. На душе было тяжело. Он понимал, что миссия провалилась, по крайней мере, пока. Но Пьер Роже, вышедший следом, шепнул:

– Не отчаивайтесь. Святой отец стар и болен. А я… я буду папой когда-нибудь. И тогда, может быть, мы поговорим иначе.

Витень посмотрел на него. В глазах кардинала горел огонь, который не часто встретишь в этих стенах.

– Я запомню ваши слова, – сказал он.

– Идите, – улыбнулся Пьер. – И возвращайтесь. Здесь вы всегда будете гостем.

Витень поклонился и вышел на улицу. Рона текла внизу, серая и холодная. Город шумел тысячами голосов. А он думал о доме, о Вильне, о лесах, о друзьях.

До возвращения было ещё далеко.

***

Весть о смерти хана Узбека пришла неожиданно. Старый хан умер тихо, во сне, и тут же в Орде началась обычная для этих мест смута. Сыновья делили власть, убивали друг друга, перекупали сторонников. Джанибек, старший, вроде бы взял верх, но покой был зыбким, как лёд на весенней реке.

Новый хан принял Любима стоя, не предложив сесть. Это был молодой ещё человек, с жёсткими глазами и тонкими, хищными губами.

– Ты сидел у моего отца, – сказал он без предисловий. – Я знаю, зачем ты приехал. Гедимин хочет помощь против крестоносцев. Но теперь всё изменилось.

– Что изменилось, великий хан? – спросил Любим, глядя в пол, как требовал обычай.

– Война. Я должен утвердить свою власть. Мне нужны верные люди. Ты чужак, но ты умён и грамотен. Будешь работать на меня. А там видно будет.

Любим понял, это не предложение, а приказ. Откажешься, отрубят голову и бросят собакам.