Константин Боттé – Виленский перекрёсток 2 (страница 2)

– Слушай, – говорил он на ходу, – здесь, в Авиньоне, главное не унывать. Папа тебя не примет, потому что он вообще никого не принимает. Он молится, постится и считает, что весь мир должен делать то же самое. Но мир не хочет. Мир хочет есть, пить и воевать. Поэтому делами заправляют кардиналы. А кардиналы… ну, с ними сложнее.

– Сложнее?

– Они все чего-то хотят. Денег, земель, влияния. Если ты сможешь им что-то предложить, они тебя выслушают. Если нет, они витиевато тебе откажут.

– А что я могу предложить? – усмехнулся Витень. – У меня только вера моя и слово князя.

– Веры мало, – вздохнул Пьер. – Слов тем более. Но я тебе помогу. Ты мне интересен. Я никогда не видел живого литовца. Расскажешь о своей земле?

Они присели на скамье у живой изгороди и Витень рассказывал. О лесах, о реках, о том, как зимой мороз сковывает деревья льдом и они стоят, как хрустальные. О том, как летом пахнет сеном и мёдом. О Гедимине, о князе, который мечтает крестить Литву, но боится, что с крещением придёт порабощение.

Пьер слушал внимательно, не перебивал, только иногда задавал вопросы. А когда Витень закончил, надолго задумался.

– Знаешь, – сказал он наконец, – ты прав. Ваша земля благодатное место. Если у вас начнётся война, её пожар может спалить половину Европы. Но здесь этого не понимают. Здесь думают, что война где-то далеко и их не коснётся.

– А вы?

– Я? – Пьер усмехнулся. – Я хочу стать папой. И когда стану, я вспомню наш разговор. А пока… будь осторожен. Здесь много змей.

Они расстались, когда уже стемнело. Витень вернулся на постоялый двор, лёг на койку и долго смотрел в потолок. Мысли путались. Этот Пьер Роже… он казался искренним. Но можно ли ему верить? В Авиньоне, где каждый второй интриган, а каждый третий шпион?

За стеной пел пьяный купец, где-то лаяли собаки, ветер шумел в ветвях. Витень закрыл глаза и попытался представить дом. Не получалось. Слишком далеко.

– Господи, – прошептал он в темноту, – зачем Ты завёл меня сюда?

Ответа не было. Только ветер и далёкий звон колоколов.

***

На следующий день Пьер Роже привёл его в библиотеку. Там пахло пергаментом и воском. Вдоль стен тянулись полки с книгами. Столько книг Витень не видел никогда в жизни. У него захватило дух.

– Здесь мое любимое место, – сказал Пьер. – Садись, читай. Знание – это сила. Особенно здесь.

Витень сел за стол, взял в руки тяжёлый том в кожаном переплёте. Латинские буквы плыли перед глазами, он понимал далеко не всё, но чувствовал ясно, что здесь, в этих стенах, хранится мудрость веков. Мудрость, которой так ему не хватает.

Он просидел в библиотеке до вечера. А когда вышел на улицу, город показался ему чуть менее чужим.

Впереди были долгие месяцы ожидания. Впереди были встречи с кардиналами, разговоры, интриги. Но теперь у него был союзник. Пусть пока слабый, пусть всего лишь один. Но он был. И это давало надежду.

***

Рига

Ганзейский город жил своей жизнью – деловитой, шумной, расчётливой.

Мартын сидел в конторе купца Фолькера, разбирая счета. Работа была привычная – перо, бумага, цифры. Он неплохо устроился: жалованье, угол, харчи. Хозяин ценил его за грамотность и знание языков. О прошлом не спрашивал, в Риге таких много, всем что-то надо забыть.

Три года прошло с тех пор, как он бежал из Литвы. Три года он скитался, пока не осел здесь. Думал, что всё кончилось, что войт мёртв, его люди разбежались, и теперь можно жить спокойно.

Но вчера он увидел его.

Тот человек стоял на рынке, рядом с лотком торговца рыбой. Обычное лицо, не запоминающееся, таких в Риге сотни. Но взгляд… взгляд скользнул по Мартыну и задержался на миг дольше, чем нужно. Мартын похолодел.

Он узнал его. Это был один из тех, кто приходил к войту. Не убийца, нет, связной, возил письма, знал многих. И он узнал Мартына.

Всю ночь Мартын не спал. Собирал вещи, считал деньги, думал, куда бежать. Назад, в Литву? Там его тоже могли помнить. На восток? В Новгород? В Псков? А может, на запад, в Любек, в Брюгге, туда, где люди теряются в толпе.

Утром он сказал хозяину, что заболел, и не пошёл в контору. Сидел в каморке, глядя в стену, и ждал.

Стук в дверь раздался в полдень.

– Мартын! Открывай!

Он не открыл. Перелез через подоконник, спрыгнул в переулок и побежал. За спиной заорали, засвистели, послышался топот бегущих ног.

Рига была лабиринтом узких улочек. Мартын петлял, нырял в подворотни, перепрыгивал через заборы. Сердце колотилось где-то в горле. На набережной он прыгнул в первую попавшуюся лодку, отвязал верёвку и погрёб прочь.

Только когда город остался далеко позади, он перевёл дух.

Куда теперь? В Любек. Говорят, там много беглецов со всей Европы. Может, и он затеряется.

Гребя против течения, он смотрел на воду и думал: когда же это кончится? Когда можно будет просто жить?

Ветер трепал его волосы, несло холодом с моря. Мартын закутался в рваный плащ и продолжил грести.

Где-то впереди была свобода. Или смерть. Или новая неволя.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В тот год весна в Вильне выдалась ранняя и бурная. Снег сошёл в одну неделю, Вилия вздулась, вышла из берегов, затопила низины. Вода стояла на лугах до самого мая, и только к Троице подсохло так, что можно было выводить конницу. Воздух пах сырой землёй, прелой листвой и той особенной свежестью, которая бывает только после долгой зимы, когда природа, наконец, просыпается.

Олекса стоял на крепостной стене, вглядываясь в западную сторону. Там, за лесами, за Неманом, лежала Галицкая земля, куда князь Гедимин собирал войско. Ветер трепал его светлые волосы, холодил лицо, но Олекса не замечал этого. Мысли его были далеко, там, где скоро зазвенят мечи и прольётся кровь.

Весть о смерти галицкого князя Юрия-Болеслава пришла ещё в марте. Князь был отравлен своими же боярами, то ли за то, что слишком жалел немцев, то ли за то, что хотел передать землю полякам. Теперь на богатое наследство точили зубы все соседи, польский король Казимир уже вступил в Галич, венгры тоже снаряжали войско. Литва не могла остаться в стороне, слишком важны были эти земли для торговли и безопасности западных рубежей.

– Опять уходишь, – раздался за спиной тихий голос.

Олекса обернулся. Милана стояла в двух шагах, кутаясь в лёгкий шерстяной плащ, накинутый поверх простого домотканого платья. Ветер трепал её тёмные волосы, выбившиеся из-под платка, а в глазах стояла такая тоска, что у Олексы сжалось сердце. Он шагнул к ней, обнял, прижал к себе.

– Должен, – ответил он глухо, чувствуя, как её пальцы вцепились в его пояс. – Князь велел. Сам понимаешь, не я один иду.

– Я знаю. – Она прижалась щекой к его груди, слушая, как бьётся сердце. – Только береги себя. Ты теперь не один.

Олекса положил ладонь на её ещё плоский живот. Там, внутри, уже теплилась новая жизнь – его дитя, его продолжение. Мысль об этом наполняла его одновременно гордостью и таким острым страхом, какого он не испытывал даже перед лицом врага.

– Вернусь, – сказал он твёрдо, глядя ей в глаза. – Обязательно вернусь. Не смей и думать иначе.

Милана кивнула, но слёзы всё же покатились по щекам. Она не вытирала их, знала, что он видит, и не хотела прятать. Пусть запомнит её такой – любящей, верной, ждущей.

Внизу, во дворе, уже строилось войско. Слышался лязг оружия, ржание коней, короткие окрики сотников. Кузьма хлопотал у коновязи, проверяя подпруги, поправляя сёдла. Увидев Олексу, махнул рукой:

– Иди прощайся, я тут сам! Всё готово будет!

Олекса ещё раз поцеловал Милану – долго, крепко, будто пытаясь вобрать в себя её тепло на долгие месяцы разлуки. Потом отстранился, вскочил на коня и, не оглядываясь, поехал к воротам. За спиной оставалась жена, дом, привычная жизнь. Впереди – поход, битвы, может быть, смерть. Но выбора не было, он был воином, и долг звал его.

***

Войско выступило через три дня. Тысяча всадников, две тысячи пеших, обозы с припасами, всё это растянулось по дороге на целую версту. Олекса ехал в передовом отряде, рядом с опытными дружинниками, которые уже не раз ходили в походы. Дорога вилась через леса, то поднимаясь на холмы, то ныряя в низины, где ещё стояла вода. Пахло прелой листвой, болотной гнильцой и конским пόтом.

– Гляди, – сказал ему сосед, пожилой сотник по имени Ратибор, тот самый, что ходил с ними за письмами в бытность их с Витнем ещё зелёными юнцами. – Леса здесь густые, самое место для засад. Поляки любят из-за угла бить. У них конница лёгкая, быстрая. Не успеешь глазом моргнуть, уже тут как тут.

Олекса кивнул, вглядываясь в тёмную стену ельника. Деревья стояли плотно, как воины в строю, и между ними клубился сырой туман. Кто знает, что там, в этой мгле? Может, враг уже точит стрелы, целясь в него, Олексу? От этой мысли по спине пробежал холодок, но он отогнал страх. Страх плохой советчик в бою. Его так учил отец, и эти уроки он запомнил на всю жизнь.

Вспомнив об отце, Олекса нахмурился. О Любиме не было вестей уже который год. Мертвым его никто не видел, но и живого его нигде не было. Олекса гнал от себя дурные мысли, но они возвращались снова и снова, особенно по ночам, когда вокруг только темнота и тишина, нарушаемая лишь храпом товарищей да треском костра.

На третий день пути, когда войско переправлялось через болотистую речку, поляки ударили.

Они вылетели из леса внезапно, сотни две конных, с копьями наперевес. Засвистели стрелы, закричали раненые. Олекса едва успел выхватить корд, как перед ним вырос всадник в польском доспехе – блестящий панцирь, крылатый шлем, конь в попоне. Всё это мелькнуло перед глазами, и Олекса, повинуясь инстинкту, уклонился от копья и рубанул по конской шее. Конь рухнул, всадник покатился под копыта, и тут же чей-то меч обрушился на Олексу сбоку. Он едва успел подставить корд, удар был такой силы, что рука онемела до плеча.