Константин Боттé – Виленский перекрёсток 2 (страница 1)

Константин Боттé

Виленский перекрёсток 2

КОНСТАНТИН БОТТÉ

ВИЛЕНСКИЙ ПЕРЕКРЁСТОК

Роман в двух частях

Часть вторая

ПРОЛОГ

Орда

Степь пахла полынью и пόтом.

Любим сидел у входа в шатёр, глядя, как ветер гоняет пыльные вихри по бескрайней равнине. Трава здесь была жёсткой, выжженной солнцем, не то что дома – сочная, зелёная, по пояс. Дома сейчас, поди, снег уже лёг. А здесь всё ещё пекло, хотя по календарю глубокая осень.

Третий год он в этой степи. Третий год ждёт, когда хан соизволит принять его снова. Или не принять. Или казнить. Или отпустить. Всё в руках Аллаха, как говорят здешние. А для него, Любима, всё в руках Господа, хоть здесь, в сердце неверных, иной раз начинаешь сомневаться, слышит ли Он вообще молитвы из такого далека.

– Эй, русский! – окликнули сзади.

Любим обернулся. Подходил молодой татарин в расшитом халате, с короткой чёрной бородкой и быстрыми, как у хорька, глазами. Тохта, сотник, приставленный к нему для «охраны», а на деле для слежки.

– Хан зовёт. Идём.

Любим поднялся, разминая затёкшие ноги. В свои пятьдесят он ещё был крепок, но долгое сидение на одном месте давало о себе знать. Суставы ныли, спина болела. Хотелось дела, движения, битвы хоть какой. Но здесь, в Орде, его держали как ценную вещь: не убивали, но и не отпускали.

Ставка хана Узбека располагалась в низовьях Волги, там, где река растекалась множеством рукавов, образуя острова, поросшие ивняком. Бесчисленные шатры и кибитки стояли так плотно, что издали казались городом – городом, который сегодня здесь, а завтра может сняться и уйти за горизонт. Пахло дымом, конским навозом, варёным мясом и ещё чем-то пряным, что Любим так и не научился различать.

Они прошли мимо кузниц, где ковали стрелы, мимо длинных рядов связанных верблюдов, мимо женщин в ярких одеждах, таскающих воду. На Любима косились, но не останавливали, его здесь знали.

Шатёр хана Узбека выделялся размерами и богатством: белый войлок, расшитый золотыми нитями, высокие шесты с конскими хвостами, стража у входа в блестящих панцирях. Внутри пахло благовониями – ладаном, смешанным с чем-то сладким, тягучим.

Хан сидел на возвышении, покрытом персидскими коврами. Узбек был уже стар – седая борода, глубокие морщины, но глаза оставались острыми, как у молодого сокола. Власть не отпускает, она держит, пока человек жив. Любим знал это по Гедимину.

– Подойди, русский, – сказал хан.

Любим приблизился, опустился на одно колено, как требовал обычай. Узбек кивнул на подушку рядом – знак милости.

– Ты сидишь у меня третий год, – начал хан. – Я мог бы тебя казнить, когда узнал, что ты не купец, а посол. Но не казнил. Почему, думаешь?

– Не знаю, великий хан, – ответил Любим, глядя в пол.

– Потому что Гедимин сильный князь. А сильных я уважаю. Ты пришёл просить, чтобы я помог Литве против немцев. Я немцев не боюсь. Если они решат прийти на мои земли, они умрут. Что они могут мне сделать?

– Крестоносцы набирают силу, – сказал Любим, поднимая глаза. – Они и вам угрожают. Выход к морю им нужен.

Узбек усмехнулся:

– Ты умён, русский. Но думаешь, я не знаю, что у вас там? Немцы, ляхи, венгры – все грызутся за землю. А мне что? Мои улусы велики. Мне нужен мир на западных границах.

– Тогда помогите нам, великий хан. Пошлите войско против Ордена. Мы вместе разобьём их.

– Войско? – Узбек покачал головой. – У меня свои заботы. На востоке смута, персы шевелятся. Я не могу уйти в поход. Но…

Он замолчал, и Любим почувствовал – сейчас решится что-то важное.

– Ты останешься у меня, – сказал хан. – Ещё немного. Я подумаю. А пока… поможешь моим писцам. Вы, русские, грамотные. Пиши, считай. Я доверяю тебе больше, чем своим.

Любим склонил голову. Что ещё оставалось?

Вечером, сидя в своём шатре, он смотрел на убывающую луну. Мысли были далеко – в Гомеле, где рос его сын, в Вильне, где ждал Гедимин. Он не мог передать им весточку.

– Олекса, – шептал он в темноту. – Сынок. Я вернусь. Только жди.

Ветер свистел в степи, и казалось, что это плачет сама земля.

***

Авиньон

Дорога от Лиона заняла пять дней. Пять дней тряски в седле по разбитым трактам, ночёвок в придорожных харчевнях, где пахло кислым вином и прелым сеном, и бесконечного стука копыт по замёрзшей земле. Витень так устал, что перестал чувствовать собственное тело, но, когда на горизонте показались стены Авиньона, он невольно выпрямился в седле.

Город стоял на скале, окружённый мощными стенами из жёлтого камня. Они вздымались ввысь, суровые и неприступные, словно сама вера обрела здесь плоть и превратилась в камень. Внизу текла Рона – широкая, медленная, величественная. Совсем не похожая на быстрые, своенравные реки Литвы, которые весной срывают мосты и заливают луга. Эта река текла величаво, будто знала, что она здесь главная.

Витень остановил коня на холме, глядя на открывшуюся панораму. Солнце клонилось к закату, и каменные стены горели золотом, словно охваченные небесным огнём. Красиво, подумал он. До слёз красиво. И до слёз чужое.

Город встретил его шумом, многолюдьем и запахами, от которых кружилась голова. Здесь пахло жареным мясом, вином, нечистотами, ладаном и пряностями – всё смешалось в один густой, тяжёлый дух, который, казалось, пропитал сами камни. Узкие улочки вились между высокими домами, тесно прижатыми друг к другу. Везде были люди – купцы, монахи, солдаты, проститутки, нищие. Они говорили на разных языках, толкались, спорили, торговались. Витень чувствовал себя муравьём, попавшим в чужой муравейник.

Он нашёл постоялый двор неподалёку от собора, с трудом объяснился с хозяином на ломаном латинском, смешанном с польскими словами, и рухнул на койку, даже не ужиная. Но сон не шёл. Мысли крутились вокруг одного: как попасть во дворец? Как увидеть папу? Гедимин ждал от него вестей, а он, Витень, даже не знал, с какого конца подойти к этому каменному колоссу, который назывался папской резиденцией.

Утром он отправился во дворец.

Папский дворец возвышался над городом, как грозная крепость. Мощные башни, зубчатые стены, узкие окна-бойницы, он больше походил на твердыню воинов, чем на обитель служителей Бога. Витень постоял перед воротами, запрокинув голову, и невольно подумал, что здешний папа, видно, ждёт не только молитв, но и осады.

Стража у ворот, швейцарцы в ярких мундирах с алебардами наперевес, оглядела его с ног до головы и процедила сквозь зубы:

– К кому?

– Я посол великого князя литовского Гедимина, – ответил Витень, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Мне нужна аудиенция у его святейшества.

Швейцарец усмехнулся, глянул на товарища. Тот тоже усмехнулся.

– Посол? Из Литвы? А где твоя свита, посол? Где дары? Где грамоты?

– Всё при мне, – Витень похлопал по сумке.

– Жди.

Он ждал три часа. Сидел на каменной скамье у ворот, глядя, как мимо проходят важные господа в расшитых одеждах, как слуги таскают корзины с провизией, как монахи спешат по своим делам. Никто не обращал на него внимания. Для них он был пустым местом.

Наконец вышел какой-то чиновник в чёрной сутане, с длинным носом и брезгливым выражением лица.

– Ты – литовец? – спросил он по-латыни.

– Да.

– Святой отец занят. Оставь грамоты, тебя известят.

И всё. Никакой аудиенции. Никакого разговора. Просто «оставь грамоты». Витень отдал свиток, запечатанный княжеской печатью, и остался стоять у ворот с чувством, что его выплеснули вместе с помоями.

– Не огорчайся, – услышал он за спиной.

Витень обернулся. На него смотрел молодой клирик в чёрной сутане, с круглым румяным лицом и живыми, любопытными глазами. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и, кажется, наблюдал за всей этой сценой.

– Здесь так со всеми, – продолжал клирик. – Святой отец бережёт своё время. Или делает вид, что бережёт. Ты откуда, говоришь?

– Из Литвы.

– Из Литвы? – Глаза клирика загорелись интересом. – Это где медведи по улицам ходят?

– Медведи в лесах ходят, – сдержанно ответил Витень. – А по улицам ходят люди. Такие же, как вы.

Клирик рассмеялся:

– Обиделся? Не надо. Здесь все так шутят. Я Пьер Роже, архиепископ Руанский. А ты?

Витень назвал себя. Пьер взял его под руку и повёл в город, будто они были старыми знакомыми.