Константин Боттé – сэмпай (страница 3)

Прямо в руки городового Еропкина, который уже открывал рот, чтобы произнести свою историческую фразу.

Но об этом – в следующей главе.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

в которой Сэмпай знакомится с городовым Еропкиным, русской бюрократией и узнаёт, что «япона мать» – это ещё не самое страшное

Человек в мундире смотрел на меня так, будто я был не посланцем восточной мудрости, а мешком с рисом, который свалился с неба прямо ему на голову.

– Ты, япона мать, откуда такой нарядный? – спросил он.

Я достал блокнот и быстро записал: «Япона мать – первое приветствие, которое я услышал на русской земле. По-видимому, это форма вежливого обращения к иностранцам, желающим поделиться своей культурой».

– Ты чего пишешь? – нахмурился человек в мундире.

– Я записываю важные наблюдения, – ответил я. – Я Сэмпай. Я прибыл из Японии, чтобы научить русских воинов искусству каратэ.

Человек в мундире открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Похоже, мои слова вызвали в его голове какое-то короткое замыкание.

– Кара… чего? – переспросил он.

– Каратэ. Это древнее искусство боя без оружия.

– Без оружия? – переспросил человек. – А зачем?

– Чтобы побеждать врага голыми руками.

– А если враг с ружьём?

– Тогда надо уклоняться, – объяснил я.

Человек посмотрел на свои руки, потом на мои, потом снова на свои.

– Слушай, японец, – сказал он наконец. – Ты, конечно, извини, но у нас тут не принято врагов голыми руками побеждать. У нас если враг, то мы его или в морду, или в участок. А чтоб уклоняться… это ж сколько времени надо!

– Времени не жалко, – сказал я. – Искусство требует терпения.

– Терпения? – Человек вдруг оживился. – А, это ты про наше, про русское? Терпение, это мы умеем. Мы тут вообще всё терпим. И царя терпим, и холода терпим, и друг друга терпим. Терпим-терпим, а потом раз – и бунт! Но это редко. Ты надолго к нам?

– Навсегда, – ответил я.

Человек замер. Потом медленно повернулся к зевакам, которые уже собрались вокруг нас плотным кольцом.

– Слышали? Он навсегда!

Толпа одобрительно загудела.

– А документы у тебя есть? – спросил человек, снова поворачиваясь ко мне.

Я протянул ему свиток Сэнсэя. Человек взял его, повертел, посмотрел на просвет, понюхал и вернул обратно.

– Ну, тут ни хрена не понятно, – признался он. – Закорючки какие-то. А где настоящие документы?

– Это и есть настоящие, – сказал я. – Там написано, что я посланник восточной мудрости и несу свет истинного боевого искусства.

– Свет, говоришь? – Человек задумался. – А лампы у тебя с собой нет? А то у нас в участке темновато.

– Какие лампы?

– Ну, которые свет несут. Ты же свет несёшь? Значит, должен быть с лампой. А то, как ты его несёшь, в мешке, что ли?

Я открыл рот, чтобы объяснить, что свет бывает разный и что мой свет – духовный, но человек в мундире уже потерял ко мне интерес.

– Ладно, пошли в участок, – сказал он. – Там разберёмся, какой ты свет несёшь и зачем. А ну, пошевеливайся, япона мать!

– Простите, – сказал я, догоняя его. – Вы не могли бы объяснить, что значит «япона мать»? Это ваше традиционное приветствие?

Человек остановился. Посмотрел на меня. Потом на толпу. Толпа замерла в ожидании.

– Э-э-э… ну да, – сказал он неуверенно. – Типа того. Приветствие. Вежливое. Очень вежливое. Мы так всех иностранцев встречаем.

Я достал блокнот и записал: «"Япона мать" – официальное приветствие в России. Используется при первой встрече с иностранцами. По-видимому, означает "добро пожаловать"».

– А ты всё пишешь, – заметил человек. – Писатель, что ли?

– Я веду дневник. Записываю наблюдения о вашей стране.

– А-а, ну пиши, пиши. Только про меня не пиши, что я грубый. Я не грубый, я справедливый. Еропкин моя фамилия. Городовой я. Понял?

– Понял, господин Городовой.

– Какой я тебе господин? – удивился Еропкин. – Я – ваше благородие. Но это долго. Зови просто: дядя Еропкин. У нас тут все так друг друга зовут. По-свойски.

– Дядя Еропкин, – повторил я. – Записал.

Участок оказался небольшим деревянным домом с вывеской. Внутри пахло чем-то кислым, как от рисового уксуса, только сильнее. На стене висел портрет человека с бакенбардами, который смотрел на меня очень подозрительно.

– Это царь? – спросил я.

– Он самый, – кивнул Еропкин. – Государь-император. Ты перед ним спину не гни, а то подумает, что ты ему кланяешься, и решит, что ты изменник.

– А разве кланяться императору – это измена?

– У нас кланяться – это измена. У нас надо спину держать ровно, но голову чуть наклонить, чтобы показать уважение, но не переборщить, а то решат, что ты подлиза. И смотреть прямо, но не слишком прямо, а то решат, что ты наглый. И не моргать, но и не пялиться, а то…

– Дядя Еропкин, – остановил я его. – У меня голова заболела.

– А, это у тебя от русского воздуха. Привыкнешь. Садись давай, будем протокол писать.

Я сел на табуретку, которая сразу же попыталась от меня убежать. Я поймал её и удержал силой самурайской воли.

– Значит, так, – начал Еропкин, макая перо в чернильницу. – Имя?

– Сэмпай.

– Это имя или фамилия?

– Это статус. Означает «старший ученик».

– Статус? – Еропкин почесал затылок. – А в паспорте у тебя что написано?

– У меня нет паспорта. У меня есть свиток.

– А, ну да, свиток. Ладно, запишем: Сэмпай… Сэм… Пай… А отчество?

– Что?

– Отчество. По батюшке как?

– По батюшке? – я задумался. – Моего отца звали Такэси.

– Такэсыч, значит, – обрадовался Еропкин. – Красиво звучит. Сэмпай Такэсыч. Прям как наш, русский. А фамилию какую возьмём?

– Фамилию?

– Ну да. Без фамилии нельзя. Так и запишем: Сэмпай Такэсыч Японцев. По месту происхождения. У нас тут многие так фамилии получали. Немцы – Немцовы, поляки – Поляковы, а ты – Японцев. Красиво!

Я хотел возразить, что в Японии фамилии даются по-другому, но Еропкин уже строчил в протоколе.