Константин Боттé – Большая игра. Белый генерал (страница 3)

Февраль 1881 года. Асхабад. Временная штаб-квартира русских войск.

Азиатская зима уходила неохотно. По ночам ледяной ветер, дувший со стороны Каспия, заставлял часовых кутаться в тяжёлые овчинные тулупы, а днём солнце раскаляло плоскую, как стол, глиняную равнину Асхабада. Вокруг штабного городка стоял непрерывный гул: ржали лошади казачьих сотен, скрипели немазаные колёса обозных телег, и глухо ухали орудия, которые артиллеристы чистили после затяжной кампании.

Капитан Воронецкий стоял у невысокого окна глинобитного флигеля, служившего контрразведывательному отделению временной канцелярией. На столе перед ним лежала рассыпанная махорка, стояла остывшая кружка чая и жестяная банка с густой мазью от ожогов на пальцах, полученных в Геок-Тепе, которые затягивались медленно и нестерпимо зудели. В руке он привычно крутил серебряные отцовские часы, вслушиваясь в их сухое, мерное тиканье.

Дверь резко скрипнула. В комнату вошел унтер-офицер Сухов, тот самый казак, что прикрывал Воронецкого при штурме сакли. Его лицо было бледным, несмотря на азиатский загар.

– Ваше благородие, – тихо, оглянувшись на дверь, произнес Сухов. – Нашли. В дальнем караван-сарае, за конюшнями.

Воронецкий замер, часы в его пальцах остановились.

– Живой?

– Куда там, – унтер сплюнул на земляной пол. – Чисто сработано. Один удар, от уха до уха. Горло перерезано так, что едва голова держится. В округе никто и шороха не услышал.

Двадцать минут спустя Воронецкий уже стоял в полутёмном, воняющем навозом и прелой соломой углу заброшенной конюшни караван-сарая. На куче грязного войлока лежало тело. Это был Мирза-хан – молодой перс, которого штаб Скобелева нанял три месяца назад в качестве переводчика и писца. Именно через его руки проходили копии некоторых приказов по Ахалтекинскому отряду.

Родион опустился на одно колено, стараясь не пачкать штанин в навозной жиже. Лицо мертвеца застыло в гримасе дикого, животного ужаса. Глаза были широко раскрыты. Воронецкий аккуратно, кончиком ножа, раздвинул края разреза на шее. Рана была глубокой, ровной, без рваных краев. Столь ювелирную работу не мог сделать текинец своим тяжелым клычём. Тут действовали иным лезвием – тонким, как бритва.

Капитан запустил руку в карманы халата покойного. Пусто. Ни единой медной монеты, ни записки. Но когда Воронецкий перевернул тело, из широкого рукава на солому выпал крошечный, смятый клочок тонкой папиросной бумаги.

Родион осторожно развернул его. На бумаге не было текста. Там был набросан беглый, но удивительно точный план расположения комнат в доме, где жил Скобелев. А внизу, под чертежом, красовалась выведенная карандашом английская буква «С».

«Сбор информации, – понял Воронецкий, почувствовав, как вдоль хребта пробежал холодок. – Перс шпионил за штабом. Но как только крепость пала, хозяева зачистили концы. Избавились от свидетеля».

Час спустя. Личный кабинет генерала Скобелева.

В комнате царил хаос сборов. На полу стояли открытые кожаные чемоданы, куда ординарец лихорадочно укладывал парадные мундиры, карты, книги и коробки с сигарами. Сам Скобелев, в накинутом на одно плечо светлом чекмене, расхаживал из угла в угол, на ходу диктуя адъютанту текст прощального приказа по войскам.

– Михаил Дмитриевич, мне нужно два слова. Наедине, – жёстко произнес Воронецкий, появляясь на пороге.

Генерал хмуро посмотрел на капитана, заметил выражение его лица и махнул рукой адъютанту и ординарцу:

– Вон все. На пять минут.

Когда дверь за подчиненными захлопнулась, Воронецкий молча подошёл к столу и выложил перед Скобелевым окровавленный клочок бумаги с планом его дома.

– Мирза-хан, наш переводчик. Только что найден в конюшнях с перерезанным горлом, – без предисловий сказал Воронецкий. – Он работал на британцев, Михаил Дмитриевич. Составлял карту ваших покоев. Его убрали профессионально. Их агентура работает прямо у нас под носом, в Асхабаде. Они пасут каждый ваш шаг.

Скобелев даже не взглянул на план. Он подошел к окну, заложив руки за спину.

– Я знаю, капитан, – глухо произнес генерал. – Думаете, я слеп? Вчера мне доложили, что из Мешхеда в сторону Персидского залива ушёл курьер. Англичане знают, что мы взяли Геок-Тепе. Они знают, что их документы у нас. Они в ярости. Позавчера государь подписал мой рапорт об отпуске. Я уезжаю в Европу. Через неделю я буду в Париже.

– Михаил Дмитриевич, это безумие! – Воронецкий сделал шаг вперёд, его голос сорвался на шёпот. – В Париже вы будете идеальной мишенью. На кавказских линиях или здесь, в пустыне, я могу окружить вас кольцом из сотни казаков. А там? Среди французских бульваров, выставок и театров? Если они решились убить своего же лазутчика здесь, они не побоятся поднять руку на вас в Европе. Наш «Индийский план» – это их смертный приговор.

Скобелев резко повернулся. На его лице не было страха, только упрямая, фанатичная гордость.

– Вы предлагаете мне спрятаться, капитан? Запереться в Гатчине под юбкой у фрейлин? – генерал горько усмехнулся. – Нет. В Париже у меня встречи. Важные встречи. Я должен убедить французов, что Англия наш общий враг. Я поеду. И поеду открыто.

Воронецкий молчал несколько секунд, глядя в серые, прозрачные глаза своего командира. Он понимал, что спорить с «Белым генералом» бесполезно. Тот скорее пойдет на пушки, чем отступит.

– В таком случае, Михаил Дмитриевич, я еду с вами, – тихо, но со стальной интонацией произнес Воронецкий. – Не как офицер вашего штаба. Официально я остаюсь в распоряжении Туркестанского жандармского управления. Но неофициально... я буду вашей тенью в Париже. Я сниму мундир, надену штатский фрак и буду проверять каждый угол, каждую карету и каждого журналиста, который попытается подойти к вам на расстояние выстрела.

Скобелев внимательно посмотрел на капитана, оценивая его обожжённые пальцы и жёсткий, решительный взгляд дворянина, для которого слово «честь» ещё что-то значило. Генерал медленно подошёл и тяжело опустил руку на плечо Воронецкого.

– Спасибо, капитан. Я знаю, что на тебя можно положиться. Но помни, что в Европе мы будем играть на чужом поле. Там у них законы, полиция, дипломатия...

– Там у них Кортленд, Михаил Дмитриевич, – перебил его Воронецкий, пряча серебряные часы в карман сюртука. – Человек, который подписал те обгоревшие бланки. И я чувствую, что он уже ждёт нас на перроне в Париже. Собирайте чемоданы, генерал. Наша прогулка по бульварам будет жаркой.

Глава 2

Февраль 1882 года. Париж. Вокзал Гар де л’Эст.

Париж встретил их пронзительным, сырым холодом и оглушительным, яростным рёвом человеческого моря.

Огромный мазутный локомотив, тяжело отдуваясь встречными струями серого пара, замер у перрона под ажурными сводами стеклянной крыши вокзала. Не успели проводники откинуть подножки вагонов первого класса, как перрон захлестнула бурлящая толпа. Французские газетчики, размахивая блокнотами, лезли прямо под колеса, кричали наперебой извозчики, а сотни нарядных парижан скандировали в едином порыве:

– Виват, Скобелефф! Виват, ле Женераль Блан!

Капитан Воронецкий вышел из вагона на полминуты раньше генерала. На нём больше не было привычного офицерского мундира. Вместо него – безупречно сшитое в Петербурге дорожное пальто из плотного сукна, мягкая фетровая шляпа, глубоко надвинутая на глаза, и элегантная трость, внутри которой скрывался тяжёлый стальной гранёный штырь.

Воронецкий не смотрел на восторженную толпу. Его взгляд, холодный и сканирующий, скользил по лицам. Он вылавливал из людской массы слишком неподвижные фигуры, фиксировал руки, спрятанные в карманах пальто, и оценивал балконы второго яруса вокзала, где могли быть идеальные точки для стрелка. Ожоги на ладонях, полученные в Азии, превратились в бледные жёсткие шрамы, которые сейчас неприятно заныли от парижской сырости. Родион сунул руки в карманы, нащупав под сукном знакомую рукоять «Смит-Вессона». В Европе это оружие было вне закона, но капитан плевать хотел на законы Третьей республики.

– А вот и он! – взвыла толпа у багажных телег.

На подножку вагона ступил Михаил Дмитриевич Скобелев. Несмотря на частный характер визита и дорожную усталость, он выглядел так, словно принимал парад. Вместо военного мундира на нём было роскошное светлое пальто с меховым воротником, из-под которого виднелся безупречный галстук-аскот, а светлые бакенбарды были идеально уложены. Генерал ослепительно улыбнулся, приветственно поднял руку в неизменной белой перчатке, и вокзал буквально взорвался аплодисментами. К нему тут же протиснулся князь Орлов, российский посланник в Париже, окружённый кольцом жандармских филеров в котелках.

– Михаил Дмитриевич! С прибытием! – Орлов перекрикивал гул толпы, пожимая генералу руку. – Париж сошёл с ума. Вас ждут в каждом салоне Сен-Жерменского предместья! Карета подана к главному выходу.

Скобелев, окруженный плотным кольцом французских репортеров и официальных лиц, медленно двинулся сквозь живой коридор.

Воронецкий шёл параллельно, в трёх шагах слева, слегка оттирая плечом слишком ретивых обожателей. Он чувствовал, как у него между лопатками начинает зудеть от удушливой, невидимой опасности. Париж казался ему огромной, сияющей сотнями газовых рожков паутиной.

Они вышли на привокзальную площадь, залитую грязной водой после утреннего дождя. Чёрный лакированный экипаж с гербами российского посольства уже ждал у входа. Четвёрка вороных коней нетерпеливо била копытами по мокрой брусчатке.