Конни Уиллис – Грань тьмы (страница 6)

Высокомерную нотацию жены Эйнар выслушивал с растущим возмущением. Вот, значит, как рассуждают сильные мира сего… «Кто-то да поставит!» Селедку в масле, чтобы захватчики не голодали. Аммиак, чтобы было из чего делать взрывчатку, проще убивать. Кто-то да поставит… Йомар Ларсен или Эйнар Паульссон. Ларсен уж во всяком случае. И чтобы Ларсен этого не сделал, Паульссон должен оставаться на месте исполняющего обязанности директора — только он в силах остановить Ларсена.

— Подумай, Эйнар, подумай хорошенько, прошу тебя, — словно издали донеслись до него слова наследницы семейства Квернмо.

— Я подумаю, Лаура, — ответил он. — Конечно, подумаю.

7

У подполковника Крумбигеля с приездом профессора Хартмана явно прибавилось хлопот. Этому господину почему-то вздумалось съездить в Тронхейм, прежде чем непосредственно приступить к службе. Когда Крумбигель приказал выписать проездные документы для профессора и его спутников, Хартман настоял на том, что поедет один. Объяснение цели поездки выглядело несколько неубедительным, и Крумбигель невольно задумался. Что этому человеку понадобилось в портовом городе в пятистах километрах на север от Осло?

Гвидо Хартман хотел проконсультироваться с Лейфом Нарвестадтом. Тот наверняка знаком с устройством аммиачного каскада, и следовательно, сможет подсказать ему, что можно, или, точнее, чего нельзя с ним делать. Кроме всего прочего, очень важно, чтобы Нарвестадт точно знал, кто из немецких ученых будет работать в Веморке. Возможно, им удастся поддерживать связь. Даже в том случае, если Нарвестадту придется эмигрировать. Английским коллегам тоже будет небезынтересно узнать, что в «Норск гидро» направили не кого-нибудь, а его.

Когда профессор сел на Ёстбанешгазвен в поезд на Тронхейм, место напротив него занял господин в шикарном коричневом кожаном пальто. Обменявшись с ним несколькими фразами, Хартман выяснил, что его спутник тоже немец и тоже едет в Тронхейм, чтобы прицениться к двум моторным суднам бергенской пароходной компании, приобрести которые Северный Ллойд считает делом весьма заманчивым. На вопрос профессора, согласны ли норвежцы продать, тот с ухмылкой ответил, что как-нибудь все устроится. Доверительно наклонившись к Хартману, он, прикрыв рот рукой, добавил:

— Эти «томми» все равно разбомбят все суда в норвежских портах, так что…

Заметив недоумение на лице Хартмана, он принялся объяснять смысл своего таинственного намека:

— Когда Ройал Эр Форс придет в себя после первого испуга, в Норвегии начнется настоящая свистопляска. «Армстронг Виккерс» выплевывает бомбардировщиков тысячами штук. Все так и будет, но нам полагается держать язык за зубами.

Гвидо Хартман очень удивился: почему этот господин, не зная своего собеседника, с такой легкостью распространяется о том, о чем лучше помалкивать? Вспомнив все, что он знал о пароходах и корабельной технике, он завел с обладателем кожаного пальто «профессиональный» разговор. Итог его оказался для торгового агента малоутешительным. Никакими специальными знаниями тот похвастаться не мог. И вскоре инженер Карл Кайзер — так он представился в ходе беседы — потерял всякий интерес к беседе.

В Тронхейм они прибыли вечером. Господину Кайзеру откуда-то было известно, что удобнее всего номера в гостинице «Феникс», профессору было все равно, где ночевать, и они зашагали в направлении Торговой площади. Утром профессор Хартман немало удивился, не найдя господина Кайзера за столом в ресторане, где завтракали все гости. Плотно и вкусно позавтракав, в хорошем настроении и посмеиваясь про себя над глупостью подполковника Крумбигеля и его присных, он зашагал вниз по Мункегатан. Перешел через мост Элгесетер над Нид-Элв и прямиком направился к зданию Высшей технической школы.

Только он перешел мост — тут как тут господин Кайзер, мнимый оценщик судов. Радости его, казалось, не будет предела: как же, снова случайно встретились! Господин Кайзер поинтересовался, когда профессор намерен возвратиться в Осло. Ответ он получил весьма неопределенный — может быть, завтра, а может быть, и через месяц. Оценщик судов вздохнул. У него, дескать, тоже ничего не ясно, так что отнюдь не исключено, что, если ему повезет, он будет иметь честь снова составить компанию господину профессору.

— Я в этом почти не сомневаюсь, — ответил профессор, приподнял шляпу и зашагал своей дорогой.

Хартман попросил доложить о своем приходе ректору. Принял же его проректор Ланге. И принял весьма сдержанно, чтобы не сказать холодно. Немецким властям должно быть известно, что Лейф Нарвестадт отбыл в неизвестном направлении сразу по окончании военных действий в округе Тренделаг. Коллега Хартман — едва ли не сотый представитель германских властей, который получает эту справку. Хартман спросил еще, назначен ли новый заведующий кафедрой физической химии. Нет, ответил проректор. Кафедра, как и весь факультет физической химии, — детище профессора Нарвестадта, и о его замене не может быть речи ни сегодня, ни в ближайшем обозримом будущем.

Хартман все понял. Лейф Нарвестадт стал здесь воплощенной идеей — идеей Сопротивления. Бессмысленно спрашивать коллегу Ланге о материалах по «Норск гидро». И когда ему все же пришлось задать этот вопрос, у него появилось такое чувство, будто он ведет себя как жалкий шпион, соглядатай, каким он скорее всего и показался проректору Ланге. Тот лишь пожал плечами. О синтезе аммиака на «Норск гидро», равно как и об энергетической части этого предприятия имеется достаточное число публикаций в специальных журналах разных стран. Ничего сверх этого он предложить не в состоянии. «Теперь я просто вынужден спросить: а тяжелая вода?» — эта мысль не оставляла профессора Хартмана. «За кого они, в сущности, меня принимают? Я профессор, доктор, инженер Гвидо Хартман! Худо-бедно, меня знают крупнейшие физики и химики как на континенте, так и в Англии! Я не столп науки, но я один из добросовестных и честных строителей ее светлого здания. Я не озверевший нацист, я не гитлеровец, я человек науки, и только… Я честный человек, и им останусь!..» С другой стороны, он не мог не отдавать себе отчета, что если он этого вопроса не задаст, то в глазах фон Фалькенхорста и Шпеера будет в лучшем случае выглядеть олухом царя небесного. А в худшем… «Как бы на моем месте поступил господин Кайзер? «А ну-ка, выметем эти конюшни!» — заорал бы он. Вызвал бы человек пять гестаповцев, взвод солдат и несколько грузовиков!.. Вот как оно было бы. Неужели это для Тронхеймской Высшей технической школы лучше? А что, если мой вопрос позволит ей избежать такой участи?» И Хартман его задал. Глаза Ланге превратились в тонюсенькие щелочки. Соответствующие данные господин профессор Нарвестадт считал своим личным достоянием, никаких копий или дубликатов на факультете не было и нет.

Все слова сейчас излишни, неуместны, любое объяснение, даже самое чистосердечное с виду, все только усугубит.

Он встал, немногословно поблагодарил за прием и удалился. Поспешил в гостиницу. Взглянул на железнодорожное расписание — поезд на Осло отходил через полчаса. Сломя голову он бросился на вокзал. Электровоз тронулся с места секунда в секунду. И тут профессору вспомнился господин Кайзер. Он кисло улыбнулся. Увы, торжествовал он преждевременно. Когда через несколько часов поезд сделал остановку в Донбасе, человек в коричневом кожаном пальто стоял на перроне. Его подбросили знакомые военные летчики…

8

Человек, с которым столь разные люди связывали свои надежды и на помощь которого рассчитывали, профессор Лейф Нарвестадт блуждал в это время в окрестностях Тромсе. Там, далеко на севере, Норвегия еще оставалась Норвегией. Альпийские стрелки господина Дитля были на грани тяжелого поражения. Но вскоре все иллюзии развеялись, как дым. Война перешагнула границы Франции, и Франция оказалась к ней неподготовленной. Для Германии она оказалась противником третьестепенным, не способным оказывать сопротивление дольше, чем маленькая Норвегия. Что представляла собой перед лицом такой катастрофы возможная победа над Дитлем под Нарвиком?

Когда Нарвестадту стало известно о готовящейся эмиграции короля и его правительства, профессор не колебался больше ни минуты. «Война за освобождение Норвегии будет вестись теперь с территории Англии», — решил он. И его знания вполне могут там пригодиться. В ночь с седьмого на восьмое июня он вышел в море на борту небольшого китобойца. Стоя на корме, он вглядывался в зубчатую горную цепь, над которой устремил в небо свое сияющее льдистое острие пик Тромсталстинд. Далеко-далеко на юге остался Тронхейм, город его научной жизни, Высшей технической школы, его факультета, коллег и учеников, которых ему, возможно, не суждено больше увидеть.

Утреннее солнце встретило конвой в Северном море. Пассажиры старались по возможности сносно устроиться — путешествие обещало стать долгим. Предстояло пройти через пятнадцать широт на юг, и каждую минуту мог раздаться сигнал: «Воздух!»

«Мне нужно посоветоваться, обсудить, как быть… Если мне не суждено добраться до места, кто-то все же доберется. И если об этом будет знать несколько человек, найдется один, который это впоследствии сделает или поможет сделать». Гонимый тревожными мыслями, он обследовал все судно, от носа до кормы, от верхней палубы до трюма, — искал человека, которому имело бы смысл объяснить, почему концентрирующие установки на «Норск гидро» необходимо взорвать.