Конн Иггульден – Воронья шпора (страница 67)

Сыновья Эдуарда если и могли чего-то ожидать от отца, так только грубую шутку. Ему никак не удавалось почувствовать себя непринужденно в общении с ними; он всегда оказывался или слишком громким, или слишком неловким. По мнению отца, принц Эдуард был слишком худым для своего возраста. Мальчишка был выше сыновей прочих людей, однако словно состоял исключительно из локтей и коленей. Хотелось бы знать, чем это лорд Риверс в своей глуши кормит ребенка. Принцу эта еда, безусловно, не шла впрок.

Судя по всем отчетам, младший Эдуард выполнял все положенные уроки, о чем бы ни шла речь – о спряжениях, о владении мечом или о верховой езде на надежном боевом коне. Тем не менее он будто не обладал тем стремлением наследовать престол, которое мог бы понять его отец. Король искал это качество в обоих своих сыновьях, однако, на его вкус, оба они были слишком смирными. Он не хотел ломать их волю трудностями, однако ему казалось, что сам он в двенадцать лет был изрядным драчуном и задирой. Эдуард помнил, как ставил на собственную победу в дружеских борцовских поединках с солдатами гарнизона Кале. Они бывали достаточно жесткими, и в них соблюдались немногие правила. И хотя он проигрывал опытным солдатам, потом они выставили его против французских портовиков и торговцев, двух из которых он взял врасплох и заработал на этом несколько монет, позволивших ему впервые в жизни основательно напиться. Заплутав в винных парах и в воспоминаниях, монарх укоризненно покачал головой. Люди, собравшиеся в его дворце, не знали толк в подобных вещах. Они ели его пищу и пили его пиво, но жили мягкой и расслабленной жизнью.

Внезапным движением Эдуард поднес к лицу собственные ладони и уставился на толстые пальцы. Два из них так и остались кривыми после переломов. Ладони его покрывала одна сплошная мозоль, а одна из костяшек на левой руке была вдавлена каким-то давно забытым ударом… Это были ладони воина, и они часто болели, наводя на мысль о том, что конца этой боли никогда не будет. Король сжал правую руку в кулак и услышал легкий звон, свидетельствовавший о том, что слуга заново наполнил голубую стеклянную чашу. Эдуард со вздохом взял ее и поднял на уровень глаз, погрузив танцующих в синее море.

И тут его словно стиснуло самым неуместным в такое мгновение образом, так что он даже испугался, хотя ощущение это пришло без предупреждения и мгновенно оставило его. Эдуард прищурил правый глаз, ощутив какое-то неудобство – скорее, чувство падения, чем головную боль. Оно пришло и ушло так быстро, что он даже усомнился в том, что почувствовал что-то не то, но тем не менее встревожился. Эдуард поставил кубок на небольшой столик, находившийся рядом с троном, и нахмурился, заметив, как дрогнули его пальцы.

Он не мог сказать, хорошим был королем или нет. Но вот сыном, для начала, он был хорошим. Он отомстил за отца, и это либо не значило совсем ничего, либо же было чрезвычайно весомо. Эдуард улыбнулся, ему понравилась эта мысль: или совсем несущественно, или значимо до невозможности.

И братом он был хорошим, хотя скорее для Ричарда, чем для Джорджа Кларенса. Бедолага Джордж позволил себе слишком на долгий срок затаить в душе дурацкую обиду, какую-то рану, как будто страна была ему чем-то обязана или он, король Эдуард, был перед ним в долгу. Кларенс прислал в парламент каких-то глупцов, дабы те объявили, что с ним обходятся несправедливо и незаконно. Эдуард тогда в последний раз предупредил его о том, что больше не позволит даже родному брату публично унижать его. «Берегись», – сказал он тогда Джорджу, однако тот не понял его. Источник и корень закона обретается на поле боя. А остальное – всего лишь прекрасные мечтания между битвами, слишком красивые для века усобиц и кровной мести, быть может.

Эдуард предоставил Кларенсу возможность оставить двор, покинуть Лондон и жить в собственных поместьях с женой и детьми. Впрочем, поговаривали, что смерть супруги довела его до безумия. Джордж обвинял в ней буквально всех, начиная от служанок Изабел. В конце концов его пришлось убить, как бешеную собаку, – скорее из милосердия, чем по жестокосердию. Так сказал тогда Ричард.

Впрочем, они не стали уродовать Джорджа, оставив его невредимым для христианского погребения. Люди Ричарда утопили Кларенса в бочонке с мальвазией[40], и это была достаточно быстрая и легкая смерть. И если честно, Джордж Кларенс сам стал собственным палачом, кто бы ни окунал его голову в вино. Несчастный дурень так и не сумел примириться с самим собой.

Эдуард вновь ощутил странный спазм, заставивший его потянуться к подлокотнику кресла. Однако на сей раз он не сумел схватиться за него: его правая рука соскользнула и пальцы сомкнулись на пустоте. Что это с ним происходит? А ведь он даже не выпил сегодня столько, сколько вчера… Боже, он не может позволить, чтобы люди увидели, как он оседает в кресле и бормочет, как рвота подступает к его горлу! Но надо подняться на ноги до того, как его стошнит. Давненько он не напивался до того, чтобы не стоять на ногах. Мышцы его сводило, и Эдуард откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

В Шотландии правил один король. Правил, пока против него, как Каин против Авеля, не восстал собственный брат, Александр. Этот младший брат привез с собой в Лондон дюжину бутылей доброго виски, и, убедившись в том, что напиток не отравлен, Эдуард и Ричард вместе с ним за три дня распили все дареное зелье. Ни до, ни после того им не случалось так напиваться. Спьяну они пообещали шотландцу поддержать его. Эдуард помнил, что тогда гордился Ричардом. Александр, герцог Олбани, брат короля Шотландии… тогда, за бутылкой, он понравился английскому королю. Шотландец пообещал ему стать вассалом Англии, если они добудут ему трон. Эдуард обменялся с ним рукопожатием и дал свое слово. Тогда Ричард взял Эдинбург, Эдуард не забыл этого. Боже мой, все вокруг твердили, что этого ему не удастся сделать, однако он сумел! Он взял в плен короля скоттов и стал ждать Олбани…

Эдуард шевельнул рукой, отгоняя неприятное воспоминание. Олбани их, конечно, подвел, оказавшись слишком слабым для того, чтобы сделать необходимое. В результате Ричард освободил короля, оставил его вершить собственную месть, а сам с войском пошел на юг, оставив по пути гарнизон в Бервике, который с тех пор остался за Англией. По всей справедливости, кстати, учитывая те расходы, которых им стоил этот поход. Тогда Эдуард пожалел, что Джорджа Кларенса больше нет в живых – в противном случае он мог бы тогда показать ему Бервик-на-Твиде, бывший английский город, ставший шотландским, а потом снова английским. Какой закон предусматривает подобный исход, кроме ратной силы? Где мог его брат говорить про свои тонкие чувства, права и обиды, если б не мечи жестоких и сильных людей, готовых сразиться за него?

Тем временем король оседал в кресле набок. Его слуга нервно поглядывал на дубовые ножки кресла, с одной стороны уже оторвавшиеся от пола на целый дюйм. Кресло было тяжелым, но тяжел, даже без панциря, был и сидящий в нем человек. На Эдуарде был дублет из золотого бархата и белые шелковые штаны. Этот наряд стоил столько денег, сколько большинство его рыцарей не увидит и за целый год. Можно было не сомневаться в том, что король не захочет надевать его второй раз, но все равно будет в гневе, если заметит на дублете пятна, когда очнется на следующее утро.

Слуга попытался незаметно надавить всем весом на поднявшуюся сторону кресла, чтобы не позволить королю прилюдно свалиться на пол перед сотнями глаз. Монарх не заметит этой маленькой любезности, и все же…

Став поближе, молодой человек обнаружил, что кубок короля еще полон бренди. Необычное обстоятельство заставило его заморгать и задуматься.

– Если бренди плох, Ваше Величество, не следует ли мне подать вина или эля? – проговорил он, заранее готовясь услышать в ответ какую-нибудь резкость. Но Эдуард не отвечал, и слуга подвинулся ближе, бочком обходя кресло. – Ваше Величество? – повторил он и замер на месте, увидев побагровевшее, искаженное ударом лицо короля. Одна сторона его обвисла, а рот открылся, извергая странные задушенные звуки.

Где-то за спиной играла музыка, и происходящего никто не видел. Один глаз Эдуарда был закрыт, а другой в панике взирал по сторонам, выдавая неспособность понять, что происходит и почему этот слуга вдруг уставился на него и произносит какие-то непонятные звуки. И тут король дернулся, ударив ногами так, что слуга отлетел в сторону, а кресло опрокинулось набок, вывалив громко застонавшего правителя на деревянный помост.

Эдуард сел в постели. Ноги его укрывало огромное алое с золотом покрывало. Лицо его вернуло себе привычные очертания, однако правая рука теперь была не сильнее, чем у ребенка, что очень беспокоило короля. Ему было бы легче, если б он утратил силу в левой. Правая рука провела его сквозь великие жизненные испытания, и то, как она теперь лежала согнутой и бессильной, чрезвычайно огорчало его. Королевские медики утверждали, что часть прежней силы может вернуться в нее. Впрочем, один из лекарей выразил несогласие и предложил аккуратно ампутировать руку. За что и был немедленно изгнан из дворца.