Конн Иггульден – Воронья шпора (страница 66)

Джаспер принялся гладить гладкий ствол старого дуба, и Генри внимательно наблюдал за ним. Оба молчали, и юноша тоже провел пальцами по древесине, не оставляя на ней никакого следа. Наконец, он по-птичьи склонил голову набок.

– А я подожду, дядя, – вдруг сказал он. – Я долго ждал в Пембруке, и ты приехал за мной. И если я подожду снова, быть может, путь домой сам откроется перед нами. Надежду терять нельзя.

Джаспер ощутил, как глаза его защипало, и расхохотался над самим собой.

– Я не буду унывать, Гарри. Дом будет сниться мне… Уэльс и Пембрук.

Повинуясь порыву, старший Тюдор повернулся в высокой траве в сторону солнца и занял такое положение, чтобы, как ему казалось, его взгляд был направлен на северо-запад.

– Наша родина там, Гарри. Наверное, над ней сейчас льет дождь, но дом есть дом – вне зависимости от погоды.

Маргарита Анжуйская следила за тем, как огни Парижа у реки становятся ярче. Она провела на море четыре дня и пребывала в спокойствии и пустоте… Грудь ее словно пронзал острый кремень. Утрата сына была для нее таким горем, какое она не могла не то чтобы вместить, но даже и описать. Наверное, Эдуард проявил какое-то милосердие, позволив ей вернуться в Париж. Ей сказали, что ему было сделано какое-то предложение, хотя все это время она была настолько погружена в свои переживания, что совершенно не обращала внимания на происходящее, и собственная жизнь утратила для нее какой-либо интерес. Маргарет не умывалась уже несколько недель, кожа ее стала грязной, а сальные волосы слиплись. Она попыталась как-то обтереться, воспользовавшись ведерком воды, когда корабль после открытого моря вошел в более спокойную реку. Под ветром потрескивали паруса, моряки негромко переговаривались между собой, но бывшая королева Англии оставалась холодной, как перегоревший пепел. Когда корабль ударился о причал, она посмотрела вверх, отведя взгляд от своих сумок и шалей. Было уже темно, однако на берегу стояли солдаты с факелами, трепетавшими над их головами. Король Луи спустился к воде, чтобы встретить Маргарет, и она обнаружила, что, вопреки собственной уверенности, еще не выплакала до конца все слезы. Когда подали узкий трап, бывшая королева уже стояла, держа в каждой руке по тяжелой сумке. Сойдя на берег, она поставила свои вещи, поскольку к ней подошел Людовик, который с полным сочувствия взглядом взял ее руки в свои.

– Ах, madame, какой это был отважный и превосходный юноша! Я просил, чтобы мне прислали тело – похоронить его во французской земле, – однако они отказали. Мне так жаль… К тому же еще и ваш муж… Какая трагедия! Вы заслуживали лучшей участи, Маргарита, поверьте мне. Тем не менее вы вернулись домой. Здесь вам ничто не грозит, и вам больше незачем уезжать отсюда.

Французский король расцеловал ее в обе щеки, и Маргарет кивнула, прижав пальцы ко рту и не имея сил говорить. Людовик повел ее прочь от причала. Вещи королевы понесли чужие руки, однако плечи ее остались согбенными, и красота навсегда ушла от нее. Никто из тех, кто видел теперь Маргариту Анжуйскую, не узнал бы в ней ту девушку, которая с радостью и ожиданием отплывала в Англию, когда рядом с ней стоял Уильям де ла Поль и первая встреча с этой страной еще только ожидала ее.

Часть вторая

Рождество 1482

Через одиннадцать лет после Тьюксбери

Мы белую розу соединим с красной.

24

Эдуард понял, что перепил, когда впал в слезливое настроение. Он слышал когда-то, как один из стрелков помянул тетиву, которая есть у всякого человека, – струну, что делает его таким, каков он есть. И одна из таких струн в характере Эдуарда Йорка принадлежала определенной разновидности подверженного меланхолии северянина. Плохое настроение толкало его к кружке, которая еще больше ухудшала это настроение. Печали нельзя утопить. Они не тонут.

Музыка не трогала его. Танцоры скользили мимо его стола, однако он смотрел в пространство и ничего не видел. Король восседал на высоком подножье, в дубовом, крытом бархатом кресле с высокой спинкой, подперев подбородок ладонью. Кувшин с чистым, как слеза, зельем стоял возле его локтя, и слуга, находившийся за спинкой трона, ожидал подходящего мгновения, когда нужно будет заново наполнить его кубок.

Оба они уже утратили счет этим мгновениям.

Рождество в Вестминстере праздновали со светом и музыкой, с подарками беднякам и с пиршественными столами, накрытыми на сотни людей. Озаренную свечами публику развлекали музыканты, фокусники, метатели ножей и два акробата в пятнистых шкурах, прикрывавших угольно-черную кожу. Вечер начался хорошо и понемногу сделался более шумным – по мере того как лилось рекой вино.

Старцы и старицы давно отправились на покой, и время уже перевалило за полночь. Солнце восстанет снова – и только его новое явление положит конец веселью, заново явив взгляду все шрамы, царапины и обиды. Свечи светили, барабаны гремели, свирели выпевали новый рил[39].

Эдуард посмотрел на трех своих дочерей, танцевавших рядом друг с другом, хотя всем троим уже давно положено было находиться в постели. Старшая, Элизабет, могла похвастаться лебединой шеей, рыжими волосами и тонким, прямым станом. Она была счастлива, и это, как ничто другое, могло прогнать тот мрак, в который погрузился король. Следя за тем, как она задает ритм музыкантам и собирает вокруг себя других девиц, пьяный папаша расслабленно улыбался.

Ее сестра Мэри, пятнадцатилетняя упрямица, умерла в начале года. Дети безутешно рыдали, когда ее нашли мертвой в постели, рыдали и не одну неделю после того. Эдуард только морщился, слыша эти жалобные звуки. Его собственного брата убили, когда тому было всего семнадцать лет. Смерть представляет собой часть жизни, сказал он им тогда. И жена назвала его бессердечным.

«Мне довелось видеть больше смертей, чем может представить себе эта женщина», – мрачно подумал Эдуард, прекрасно понимая, что собственными руками слишком часто приводил смерть в этот мир, причем так, как она не пришла бы без него. В таком случае, может быть, даже справедливо, что она решила, наконец, обратить внимание и на его собственных детей. Видит Бог, детей у него довольно, тем более если учесть детей от любовниц. Иногда ему начинало даже казаться, что он захватил трон для того лишь, чтобы обеспечить своих многочисленных отпрысков с их родней.

Юную Элизабет, конечно, уже пора было выдавать замуж. Однако французский король уклонился от решения этого вопроса, сославшись на болезнь сына. Эдуард еще больше приуныл, вспомнив свой единственный поход во Францию. Он высадился в Кале, и, ей-богу, если б Бургундец надлежащим образом поддержал их с самого начала, они правили бы Францией совместно. Хорошо сказал Ричард: какой он там téméraire – только когда бояться некого. Бедный сучонок! Они прозвали Луи Пауком, припомнил Эдуард, или как-то еще в том же роде. И всего за какую-то дюжину лет этот тип объединил Францию и вернул себе все земли Бургундии.

Воспоминание это вызвало в душе английского короля новый припадок раздражения, который только усугубила своим видом эта веселящаяся толпа, юнцы и девчонки – хохочущие, поющие, пляшущие, беззаботные… В подобные мгновения ему приходилось бороться с желанием вскочить, разогнать всех по углам, напомнить, кому они обязаны своими жизнями и процветанием. Они этого не помнили. Все были заняты собственными делишками и посматривали на него подчас с презрением и сожалением. На его глазах искры любви или шалости проскакивали между молодыми леди его двора и их поклонниками, то кланявшимися друг другу, то державшимися за руки во время танца. Они флиртовали и прихорашивались, а Эдуард следил за ними и подносил к губам свой кубок из голубого стекла, завитки на котором изображали морскую волну. Эти стеклянные кубки, заказанные ради сегодняшнего пира на континенте, недавно, ящик за ящиком, таскали с корабля. Все сегодняшние гости унесут свой кубок домой в качестве драгоценной памятки. Эдуард потребовал, чтобы его сенешаль устроил этот широкий жест, и подкрепил требование щедрым потоком серебра. Так что его гости, явившись домой, будут помнить, что королевский пир не чета прочим! Столы ломились от окороков, домашней птицы и всякой дичины, летающей, плавающей и пасущейся. Однако истинной благодарности в присутствующих не чувствовалось. Они кланялись своему королю, они целовали его руку, но, как только он отворачивался, забывали о нем.

Эдуард одним глотком опорожнил чашу, поставил ее на стол, рыгнул и скривился от изжоги. Он гордился и хвастался тем, что не пьет воду, считая ее ядом. Вода могла испортить его пищеварение, принести с собой какую-то гадость, способную обречь его на мучительное заточение в королевском сортире. Подобное случалось слишком много раз, и он привык винить в этом несчастье воду, употребленную вместе с трапезой. Вино и легкое пиво как будто бы не вызывали подобного эффекта, хотя и не могли больше одурманить его голову. Чтобы напиться, он пользовался ячменным виски или, как в этот вечер, французским бренди под именем арманьяк. Дочки вновь проскакали мимо него, со смехом и визгом протискиваясь сквозь толпу танцующих. Рыжая коса Элизабет спускалась по ее спине. Боже, как он любил эту свою девочку – король и сам не ожидал от себя такого. И еще больше полюбил ее после того, как сошла в гробницу Мэри – ее светлые волосы, тысячу раз расчесанные, горели золотом в смерти столь же ярко, как и при жизни… Ощутив, как у него защипало глаза, Эдуард посмотрел на толпу гостей. Танцоры, похоже, заметили перемену его настроения, так как отодвинулись от короля подальше – словно гуси, расступающиеся, чтобы пропустить фермера.