Конн Иггульден – Воронья шпора (страница 69)

– Дозор, вперед! – проговорил вдруг один из людей его дяди. Слова эти мгновенно изменили строй маленькой группы. Двое из сопровождающих нового короля обнажили мечи и выехали вперед, остальные со всех сторон плотно обступили Эдуарда – так, чтобы даже стрела не могла попасть в мальчика. От них пахло по́том и смазкой, и он испугался, тем более что его спутники замедлили ход, перешли с рыси на шаг, а потом и вовсе остановились посреди дороги. Эдуард попытался найти просвет между спинами охранников и разглядеть, что происходит впереди, заметив, что Риверс, прищелкнув языком, послал своего боевого коня на несколько корпусов вперед.

Впереди путь их небольшому отряду преграждала цепочка всадников. Они тоже были в доспехах, темно-зеленых или черных – трудно было сказать в сгущавшихся сумерках. В руках одного из них был факел, остальные терялись на фоне леса. Эдуард нагнулся вбок и из-за корпуса своего телохранителя увидел, что к графу Риверсу подъехали двое.

– Посторонись! – приказал им Энтони, извлекая из седельной петли булаву на длинной ручке и со свистом вхмахивая ею в воздухе. Угроза была нешуточной, хотя и не произвела особого впечатления на обоих рыцарей. Один из них даже попытался перехватить ее, но немного промахнулся, а второй указал в сторону наблюдавшего за происходящим Эдуарда, и Риверс, склонившись вперед, гневно закричал на него. Начался яростный спор, и принц, вскрикнув, заметил, что один из рыцарей послал своего коня вперед и прижал ногу его дяди. Чтобы пользоваться булавой, нужна дистанция, а Энтони постарел и утратил скорость. Он с треском обрушил железное яблоко булавы на оплечье своего противника, однако молодой рыцарь отбил оружие. Первый размашистый удар заставил графа Риверса откинуться назад в седле, после второго он пошатнулся. Брызнула кровь, и глаза Энтони закатились. Преграждавшие им путь незнакомцы достали мечи – сначала первая пара, а потом и все остальные. Раздавшиеся при этом звуки красноречиво поведали о том, сколько людей скрывалось за спиной факельщика.

Начальник охраны Эдуарда повернулся в седле и склонился к принцу:

– Слезай на землю, сынок. Живо. Ныряй в придорожные кусты и иди в лес. Может быть, тебя не заметят. Ступай же. А мы постараемся задержать их.

Подросток смотрел по сторонам круглыми глазами, не имея сил шевельнуться, но преградившее им путь войско уже рванулось навстречу. Если у него и был момент для бегства, то он оказался безнадежно упущен.

– Пожалуйста, не сопротивляйтесь, сэр Дерби, прошу вас, – выдавил Эдуард. – Я не хочу видеть, как вас убьют.

Рыцарь скривился, однако его уже окружили. Он с видимым сопротивлением склонил голову и протянул свой меч одному из подъехавших к нему темных латников – рукояткой вперед в знак капитуляции. По знаку Дерби спешились и все остальные, в различной степени изъявляя свое недовольство этим. Отдав оружие, они во главе со своим начальником встали на краю дороги.

Тут из второго ряда своих людей выехал Ричард Глостер. В отличие от всех остальных на нем был полированный панцирь, блиставший, как серебряная луна, и производивший внушительное впечатление. На голове его не было шлема, и, увидев с коня стоящего племянника, он облегченно вздохнул:

– Ваше Высочество, я так рад, что успел вовремя! O, слава Богу!

– Я ничего не понимаю, дядя, – проговорил Эдуард.

Ричард указал на рыцарей, выехавших с принцем из Ладлоу. Тут взгляд его обратился к графу Риверсу – его как раз оттащили к канаве, возле которой они стояли. Сознание еще не возвратилось ко второму дяде принца, хотя он уже шевелился.

– Кое-кому из этих людей, Эдуард, было приказано не позволить тебе приехать в Лондон живым, – сообщил герцог Глостер. – Спасибо всем святым за то, что я успел вовремя встретить и спасти тебя.

Слова эти был произнесены с гневом, и рыцари, о которых шла речь, разразились воплями, полными негодования и недоверия. Однако возмущению их немедленно положила конец превосходящая их числом группа рыцарей, вооруженных мечами и топорами. Непосредственная угроза заставила спутников Эдуарда притихнуть. Кое-кто из них даже не шевельнулся, понимая, что всем им уже вынесен смертный приговор.

Граф Риверс сперва поднялся на одно колено, а потом встал на ноги, чуть пошатываясь. Всю свою жизнь он сражался на турнирах и потому умел приходить в себя после полученного удара.

– Что случилось? – воскликнул он. – Глостер? Это ты, Ричард? Позволь мне проехать, милорд. Я везу принца в Лондон на коронацию… Нет, к черту, я все перепутал, мозги мои съехали набекрень после удара. Я везу короля! Короля Эдуарда. Прочь с моего пути, и ни слова больше об этом безумии!

Граф с опаской произносил эти слова, и Ричард, прищурившись, шикнул на него:

– Не стоит запираться, милорд; ваш план раскрыт, соучастники вас предали. Они рассказали о том, что вы запланировали убийство моего племянника.

– Лживый ублюдок, – произнес Энтони во всеуслышание.

Ричард Глостер печально покачал головой:

– Я вынужден защитить сына своего брата, милорд. А вас отвезут отсюда на место казни. В качестве предупреждения всем, кто захочет вступить в сговор против нашей династии.

– Да как ты смеешь, Глостер?! Где судьи? Где мое право выступить в собственную защиту перед пэрами? Где обвинения против меня? Почему кто-то должен верить одному твоему слову, Ричард Плантагенет?

– Время такое, лорд Риверс! Мрачное время. Но я раскрыл ваш жестокий заговор как раз вовремя… во всяком случае, надеюсь на это. И потому обязан действовать быстро, дабы защитить законного короля Англии, сына моего брата, и короновать его.

Протянув руку двенадцатилетнему мальчику, в полном смятении, с ужасом наблюдавшему за разговором, Ричард негромко произнес:

– Иди ко мне. Тебе ничего более не грозит.

В детские годы у Элизабет Вудвилл была своя тайная пещерка на землях отца, укрытая с трех сторон поросшими мхом глыбами перед глубоким водоемом. Летними днями они вместе братьями и сестрами хохочущей ордой носились по Нортгемптонширу, пока всем не становилось жарко. Тогда они прибегали к этому уголку и прямо со скал бросались в воду, в ее зеленую глубину. Остаток дня уходил на то, чтобы высушить одежду на плоских камнях и отругать самую младшую, сиганувшую в воду вместе с корзинкой для завтрака и испортившую его. Теперь в памяти Элизабет все эти подробности сливались в одно расплывчатое пятно, однако само ощущение навсегда врезалось в ее память – бега к краю обрыва, падения и страха.

Точно таким же образом желудок ее стиснуло в комок, когда она услышала о поступке Ричарда Глостера. Вестник явился к ней по собственной инициативе – этот молодой человек понял, что ей необходимо знать о случившемся, и на свой страх и риск отправился в путь по лондонской дороге. Она наделила парня двумя золотыми ангелами с отчеканенным на них профилем ее мужа. Юнец был в полном восторге и, спотыкаясь, кланялся, стараясь при этом почтительно отступать.

Элизабет так и не сошла с того места, где сидела в королевских покоях Вестминстерского дворца, глядя на Лондон. Одетый в панцирь и набеленный муж ее лежал в Виндзоре. Она сходила помолиться о нем, поцеловала его в холодную щеку, подержала за восковые, лишившиеся теплой крови пальцы. В смерти Эдуард как будто сделался меньше, искра жизни явным образом оставила его. Тем не менее с ним была связана такая огромная часть ее юности и надежд, что видеть его таким ей было нестерпимо горько. Он навсегда останется молодым в ее памяти.

Королева прикоснулась к медальону на своей груди – к золотой коробочке, в которой защелкнула прядь волос Эдуарда, отрезанную серебряными ножницами. Волосы она перехватила ленточкой, и мысль об этой памятке об усопшем утешала ее. Потом, поднявшись на ноги, она громко хлопнула в ладоши. На звук из прихожей немедленно появились две служанки в опрятных, наглаженных юбках и кофточках, почтительно присевшие перед ней.

– Только не поднимайте шума, – начала Элизабет. – Соберите девочек и найдите юного Ричарда. Он слоняется где-нибудь возле замка. Приведите их всех ко мне и передайте Дженни, что надо собрать и их вещи. И сделайте это очень быстро, девушки. Быстро и тихо, ибо нам надо бежать из этого дома. Вы меня поняли? Могу я надеяться на ваше молчание? Я не хочу, чтобы вы переполошили дворец и пол-Лондона.

– Конечно, мэм, – хором произнесли обе служанки, одновременно приседая.

Королева кивком отпустила их, а они ретиво бросились исполнять поручение. Теперь Элизабет стала на двенадцать лет старше, чем была, когда ей в прошлый раз пришлось скрываться в Убежище, хотя и не забыла те пять месяцев, проведенных в обществе монахов. К собственному стыду, она совсем не вспоминала об этих людях. Может ли случиться такое, что брат Павел до сих пор исполняет обязанности привратника?

Эта громадина, ее муж, наповал уложил монаха, явившись за нею, вспомнила она… Что ж, к этой старой радости отныне будет примешиваться печаль. Неужели Эдуарда действительно больше нет? Как может случиться, что она уже не услышит громовых раскатов его голоса, не услышит его разговоров, не увидит с легким удивлением, как он отбрасывает ногой какой-нибудь попавшийся на пути предмет, расхаживая по дому? При всем поднимаемом им шуме… при всем месте, которое он всегда занимал… при его пренебрежении мытьем она любила его. Хотя как знать, может, и не в той мере, которую он заслуживал. Дело житейское… А потом, она родила ему десятерых детей – кому и какой любви от нее еще нужно? Элизабет видела, как глубоко ранила его год назад смерть их дочери Мэри, хотя Эдуард изо всех старался выглядеть бесстрастным и равнодушным, уверяя всех и каждого в том, что смерть – равноправная часть жизни…