Конн Иггульден – Лев (страница 65)

– А вот и я – и все еще живой.

Кимон кивнул:

– Я сжег их корабли. Если пощиплем их здесь, повернемся и встретим остальных.

Оглядев друга, он покачал головой:

– У тебя нет ни щита, ни доспехов. Возвращайся на корабль. Там Анаксагор с Эпиклом. Вчера оба получили ранения.

– Пытаешься спасти меня?

– Просто объясняю. В любом случае со мной тебе оставаться нельзя.

– Дай мне свой копис, – сказал Перикл. – Буду с тобой. Как на Скиросе и Кипре.

Кимон прикусил губу, но протянул копис и перевел взгляд на стоящего рядом Лаодеса.

– Я видел, как тебя однажды били плетью. За воровство? Нет, за нападение на командира?

Перикл оглянулся и с удивлением обнаружил, что Лаодес смутился, как любой мальчишка в присутствии человека, к которому испытывает глубочайшее почтение.

– Да, куриос, все так. В свою защиту скажу, что он был настоящей скотиной.

Кимон протянул руку и снял меч с пояса одного из гоплитов. Гоплит не протестовал, но пристально посмотрел на того, кому передали его оружие.

Лаодес поклонился, принимая меч.

– Искупи свою вину, – сказал наварх.

В глазах Лаодеса блеснули слезы. Смахнув их костяшками пальцев, он расправил плечи и встал в строй.

Быстро, как только мог, Артабаз повел полки в лагерь. На душе было тяжело. Они не спали и даже не отдыхали из-за внезапной тревоги и марша к реке, после которого пришлось развернуться и идти назад по той же пересеченной местности. Он еще надеялся, что греки, тоже не спавшие всю ночь, устали не меньше.

Утро выдалось холодное и ясное, и Артабаз увидел лагерь издалека. Что-то еще догорало, и к небу поднимались черные струйки дыма. Подойдя ближе, он уже смог представить, какая здесь случилась бойня. Бойня – не бой, а потом греки построились и теперь ждали их. Артабаз с усилием сглотнул и вспомнил Платеи.

Для полноты картины не хватало только красных плащей. Щиты блестели на солнце, и их было много. Тысячи. Десятки тысяч. Артабаз знал, что́ представляет собой этот строй, этот золотой камень. Знал он и тех, кого царь упорно называл «бессмертными», хотя по своим качествам они не шли ни в какое сравнение с персидской элитой. Переодевание одних в форму других, лучших, не дает им ничего, кроме ложного представления о самих себе. Он видел, как они важничают, расхаживая в одеждах, которых не заслужили.

Артабаз глубоко вдохнул холодный воздух. В стороне от лагеря возвышался холм, и Артабаз направил к царю посыльного с указанием подняться на этот холм в сопровождении личной стражи.

Подвергать Ксеркса риску там, где будут летать стрелы и копья, нельзя. Жизнь царя – единственное, что имеет значение. Он безжалостно подавил всколыхнувшееся негодование. У него есть задача и средства для ее решения. Какие бы маневры ни устраивали греки, что бы ни учинили в лагере, в его распоряжении есть армия, вдвое больше той, которая ему противостояла.

Ксеркс со свитой направился к холму. Провожая его взглядом, Артабаз спрашивал себя, оставит ли царь его в живых даже в случае победы. Потеря флота нанесла рану им всем, и Артабаз понимал – вина за эту потерю ляжет на него, что бы ни случилось. С этой мыслью он направился к догорающему лагерю и выстроившимся за ним грекам.

36

– Союз! Союз! – Кимон растянул крик насколько хватило духу, так что получилось подобие волчьего воя.

Когда все повернулись к нему, он продолжил:

– Мой отец сражался при Марафоне!

За спиной у него догорал персидский лагерь, и сейчас он чувствовал себя одним из того благословенного поколения. В этот момент он понял наконец, каково это – стоять со своими братьями, афинянами, когда за спиной родной город и судьба мира. Афины… Нет, не только. Кимон искал нужные слова, и они вдруг пришли, полились, как вода из чаши…

– Некоторые из вас стояли вместе с ними. С Мильтиадом, Ксантиппом, Аристидом и Фемистоклом – такими же людьми, как мы. Там, на фенхелевом поле, они сразились с огромной армией и сбросили Персию в море. Империя потребовала, чтобы мы преклонили колени. Мы сказали «нет» и подняли против них копье и щит.

Он оглядел закованные в бронзу шеренги гоплитов и тех, кто стоял на флангах. Все замерли, напряглись, вслушиваясь в его слова. А между тем персы приближались, и их тяжелая поступь звучала громче и громче.

– То был величайший момент в жизни моего отца, – продолжил Кимон во всю силу своих легких. – Он сам мне так сказал. Когда он вернулся в город, люди подняли его на плечи и подарили цветы амаранта. Они говорили, что Мильтиад – бессмертен. Да, память о нем жива.

В шеренгах кивали. Молодые понимали то, чего не могли понять мужчины постарше. У Перикла от избытка чувств сдавило горло. Никогда раньше он не слышал, чтобы Кимон так говорил. Войско замерло в безмолвном восторге.

– Потом они пришли снова, и я сражался с ними при Саламине. Они привели армию больше той, что вы видите здесь, больше целого города. День и ночь мы не выпускали из рук весел, мы таранили и жгли их. И мы разбили их – на море и на суше. Я был афинянином.

Он перевел дух.

– Сегодня я больше, чем только афинянин. Я вижу здесь афинян, как и в тот день при Марафоне, но я вижу также воинов из других городов, из царств таких далеких, как Иония. В нашем союзе мы все связаны в единое целое. Друзья мои! Марафон и Платеи остались в прошлом. Пришло наше время, наш день. День сыновей. Здесь, у реки – это наше место. Они приходили к нам. Теперь мы пришли к ним. И здесь мы их остановим. Посмотрите на тех, кто рядом. На тех, кого вы знаете. Персы разобьются о нас, как море о скалу.

Кимон на мгновение умолк перед тем, как дать знак лохагам заняться привычным делом – навести дисциплину в шеренгах, пригрозить одним и высмеять других и таким образом отвлечь людей от приближающегося к ним врага. Но наступившая тишина взорвалась вдруг восторженными криками, в которых звучал вызов персам. Если Кимон и хотел сказать что-то еще, его слова утонули в зарождающемся реве, грозном, нарастающем и достигшем такой мощи, что задрожала сама земля. Хотя, возможно, она уже дрожала от тяжелой поступи персов.

В первых рядах шли полки в белых стеганых панцирях. Выглядели они внушительно, как и подобает «бессмертным». Их было много. Вдалеке от этого необъятного войска отделилась небольшая группа и направилась к холму с деревцами. Возможно, это был их царь, готовый наблюдать за сражением со стороны, как он делал когда-то из шатра, стоявшего на набережной Пирея.

Все проклятия, какие только знал, Перикл обрушил на Ксеркса. Он хотел бы увидеть царя таким, каким показал его в своей трагедии Эсхил: отчаявшимся, увлекаемым хором во тьму. Ксеркс не должен победить! Персия привела войско в Грецию, чтобы поставить их на колени. Из-за персов Кимон потерял отца, а Перикл – брата. Десятилетиями персы осыпали их золотом и умывали кровью, меняя в угоду себе. От этой мысли Перикл содрогнулся. Теперь они с Кимоном стояли на этом красном берегу и ждали громадную волну.

Проезжая вдоль крыла, Артабаз изо всех сил старался не показать снедающий его страх. Он слишком хорошо помнил Платеи, чтобы спокойно смотреть на шеренги гоплитов. Однако сейчас с ними не было спартанцев, не было красных плащей. Артабаз позаботился о том, чтобы эта новость распространилась по полкам. Но при Платеях были и афиняне. Их он тоже помнил. Тогда они не сломались. Отчаяние сдавило сердце, и он ничего не мог с этим поделать. Почему одни не отводят глаза и не сворачивают в сторону, а другие бегут? Греки не сильнее и не храбрее его воинов. В этом у него не было ни малейших сомнений. Да, эллины умели воевать и были искусны и безжалостны. Но ведь и персы тоже. Артабаз натаскивал их так, как никогда и никого не готовил, укрепляя силу и выносливость, повторяя снова и снова строевые маневры. Пусть ему было неприятно видеть их в доспехах «бессмертных», но ведь им это нравилось. Почему греки не бежали при виде столь огромного воинства? Боги, которым они поклонялись, были всего лишь отголосками мыслей Ахурамазды, владыки мудрости.

Артабаз стиснул зубы – прочь сомнения. Платеи далеко – и во времени, и в пространстве. Их тень не бесконечна. Здесь он ступал по своей земле, тысячи лет орошавшейся кровью его предков. Цивилизация была здесь еще в те времена, когда греки жили в пещерах и пугались каждой бури. Артабаз вспомнил фразу, произнесенную много лет назад почти шепотом. Бурей был он и его люди. И сейчас они разметают греков, как ветер, сорвавшийся с гор. Он помолился об этом, глядя вслед Ксерксу и его личной страже, устремившимся к указанному им холму.

Сегодня царь увидит, как искупило свою вину это поколение, пообещал себе Артабаз и сглотнул, хотя горло пересохло, словно от пыли. Он ощутил вкус пыли на языке, как будто снова был у Платеев, но покачал головой, отказываясь подчиниться страху.

– Лучники, приготовиться!

Они первыми нанесут удар, как это было при Фермопилах, и заставят врага дрожать и испуганно, как дети, пригибаться. Это будет первый гром, первая кровь.

– «Бессмертные»! Приготовиться!

Как бы ни старался Артабаз, его голос не мог достичь всех, и поэтому приказ передавали от полка к полку; слова накладывались друг на друга и звучали как стихи. По телу прокатилась волнительная дрожь. Утро прохладное, сказал он себе, да еще и ветерок с реки. В этом дело, а не в том, что он едет навстречу собственной смерти.