Конн Иггульден – Лев (страница 63)

Шеренги, которыми командовал Эфиальт, больше не сопротивлялись. С диким ревом, лязгом и грохотом персы решительным натиском смяли ближайшие ряды. Перикл вдруг оказался в толпе бегущих мужчин – забрызганных кровью, обезумевших от страха, подгоняемых шуршаньем крыл их собственной смерти. Ряды гоплитов растворились в хаосе, и персы гнали их, словно гончие, к реке.

– Как в старые времена! – прокричал чей-то голос.

Он оглянулся и увидел ухмыляющегося Аттикоса. Слева от него поправлял шлем Эфиальт. Перикл покачал головой. Если ему и суждено умереть, то лучше бы не на глазах у Аттикоса и под его комментарии. Этот человек был источником неиссякаемой злобы.

– Слышал молитвы, обращенные к Афине? – спросил, наклоняясь, Аттикос. – Есть другая, и мне она нравится больше – Адрастея. Мне и таким, как я, которым весь мир наступил на горло. Твоя Афина может прийти и спасти воина, но Адрастея не придет. Она не знает милосердия, сынок. Она – богиня возмездия.

Перикл отвел взгляд от ликующего Аттикоса. Персы теснили греков, откатывавшихся назад в полном беспорядке. Здесь, в этом месте, стояли экипажи, которые привел Эфиальт и которым не доверяли ни капитаны, ни лохаги. Да, среди них было немало бойцов, но также немало было воров и лжецов, насильников и бузотеров. Без Эфиальта, который мог бы их сплотить, они нарушили строй и побежали, расталкивая и сбивая с ног других. Один из них, с безумными глазами, врезался в Перикла. Другой едва не налетел на копье Анаксагора, который успел отвернуть его в последний момент.

– Назад! К кораблям! – взревел Эфиальт.

Лишь немногие повернулись, чтобы посмотреть, кто отдал приказ, большинство уже обратилось в бегство. На глазах у Перикла отступление оборачивалось разгромом. Его люди были лучше обучены, но они прекрасно понимали, что это не их день. Когда никто уже не сопротивляется, целью становится выживание. Людской поток несся рядом с ним и через него. Кто-то падал – их либо бросали, либо подхватывали друзья. Некоторых персы догоняли и убивали ударом в спину. В этом диком сумбуре Перикл уловил краем глаза вскинувшуюся руку с чем-то темным, зажатым в ней. Он попытался пригнуться, но не успел и, получив сильный удар, упал на землю. Кто-то – наверное, Анаксагор – окликнул его по имени, но подняться не получилось. Перед глазами мелькали ноги, и он никак не мог понять, почему они на одном уровне с его глазами. Потом его ударили еще раз, и вытерпеть эту боль Перикл уже не мог. Последние греческие шеренги отступили, и персидские «бессмертные» с победными воплями понеслись по полю, гоня их к реке.

На глазах у Кимона первые корабли врезались в берег. Такой тактикой греки пользовались издавна. Цель ее состояла в том, чтобы максимально быстро высадить войско на берег, иногда даже ценой самого флота. Ему, как человеку моря, видеть это было невыносимо, но ничего другого придумать не удавалось.

Персы собрали огромное войско и имели преимущество как по позиции, так и в снабжении. Кимон знал, что, если не сможет быстро развернуть свои силы, враг проглотит его, как змея, пожирающая одно птичье гнездо за другим.

Быть командиром означает принимать решения, от которых зависит исход дня – победа или поражение, жизнь его людей и его собственная. Он знал это, когда направил флот на отмели ближе к излучине реки. При таком решении они теряли меньше кораблей, но первым высадившимся пришлось бы построиться на ходу в боевой порядок и принять на себя самый сильный удар.

Шагая вместе со всеми, Кимон ничего не мог поделать с поднимающимся, словно жар, чувством вины. Он никогда бы не бросил Эфиальта – не говоря уже о Перикле – без поддержки. И он знал, что они будут ждать его, ждать основные силы и стоять до последнего, пока он не совершит часовой переход от места высадки ниже по реке. Те, первые, послужат свечой, которая привлечет персидских мотыльков. Вступив в бой с греками за излучиной реки, персы не заметят основное войско, идущее на них с тыла. План был хороший, но Кимон прикусил губу и почувствовал во рту вкус крови. Каждое решение принимал он, и ответственность лежала на нем. Испытывал ли его отец такое же смешанное со страхом и радостью возбуждение, как он сейчас? Да, конечно испытывал. На свете нет ничего, что сравнится с этой сладостью и этой болью.

Он вытянул шею, услышав впереди звуки боя, и страх сжал сердце – что же там? На берегу лежали корабли, и персы в белых доспехах «бессмертных» теснили отступающих на мелководье греков.

– Перестроиться! – проревел Кимон.

Колонна прибавила шагу, всем не терпелось ударить в тыл ничего не подозревающему врагу.

– Из колонны в фалангу!

Они готовились к этому сотни дней и могли осуществить маневр на ходу с закрытыми глазами. Кимон даже не обернулся, полностью полагаясь на командиров-лохагов, под руководством которых колонны превращались в аккуратные шеренги с копьями наготове. Длинные копья-дори – ужасное оружие при обороне и еще более страшное при нападении.

Персы наконец заметили движение вдоль берега реки. Командиры попытались вернуть увлеченных погоней воинов и организовать достойный отпор новой угрозе. Наблюдая за персами, Кимон нахмурился. «Бессмертных» называли лучшими в персидской армии. На одном из заседаний совета Аристид рассказал, как они сражались при Платеях. Даже на старика эти части имперской армии произвели впечатление. Но сейчас они отнюдь не спешили выполнять приказы, поворачиваться и встречать заходящего им во фланг врага. Кимон оскалился. Какие бы доспехи они ни надели, бессмертными они не были.

– Копья и щиты! Союз! Вперед! – крикнул он во весь голос.

Передние шеренги ощетинились копьями. Кимон знал, что сейчас они ударят во фланг разворачивающихся персов. Они удержат это место до подхода остального флота. Персы же наверняка бросят сюда все, что у них есть.

Он сглотнул. Греческий строй – самый лучший в мире. Самый дисциплинированный. В этом никаких сомнений быть не могло. Однако еще утром никто из них не мог и подумать, что их ждет сражение. Он обратился с молитвой к богам-покровителям и приготовился к бойне. Работа предстояла кровавая.

35

Перикл чувствовал, что его тащат и сандалии цепляются за что-то. Стемнело, по ночному небу ползли тучи. Сколько времени он пробыл без сознания? Последнее, что он помнил, это Аттикос в бегущем потоке людей – и потом ничего. Неужели его ударил этот мерзавец? Похоже, да. Перикл попытался пошевелиться и обнаружил, что связан. Он посмотрел по сторонам, и отчаяние сдавило сердце. Даже в вечернем сумраке он узнал их по смазанным маслом, завитым черным бородам, но постарался удержать нарастающую панику. О том, как поступают персы с захваченными афинянами, ходило немало слухов. Милосердия у них было не больше, чем у спартанцев, – то есть совсем никакого. Оставалось надеяться, что рассказчики, как обычно, преувеличивают, как делают все любители страшных историй о духах и проклятиях, для которых главное – напугать друзей.

Перикл не знал, сколько прошло времени, когда его наконец бросили на землю, и тело тут же отозвалось жгучей болью. Судя по палаткам и расходящимся во все стороны тропинкам, он находился в лагере, должно быть, в самом центре. По обе стороны от него лежали связанные люди, наверное с полдюжины. Одни не двигались и не подавали признаков жизни, другие негромко стонали. Пока Перикл оглядывался, охранники принесли цепи к железному столбу. Намерения их были ясны, и он, несмотря на боль и изнеможение и чувствуя себя змеей, сбрасывающей кожу, попытался уползти в темноту. Далеко продвинуться не удалось – один из охранников подошел и пнул его в ребра. От боли перехватило дух, перс же только усмехнулся. Лишь теперь Перикл понял, что ранен, хотя, как это случилось, не помнил. Охранник вернулся к своим делам, а Перикл стиснул зубы – злость и гнев поднимались в нем, как пар. Злился и гневался он едва ли не на всех: на Аттикоса, на своих – за то, что они его бросили, на того сучьего сына, который ударил его, когда он был уже без чувств, и, наконец, на перса, пинавшего человека, который не мог ответить. Злость и гнев все же лучше страха, и Перикл не стал их сдерживать.

Пока два охранника надевали ему на руки цепи и приковывали к столбу, третий приставил к его горлу кинжал. Предосторожность была явно лишней, учитывая состояние пленника. Перикл сел, свел колени и оглядел вражеский лагерь. Через некоторое время его вырвало, хотя в желудке не было ничего, кроме желчи. Голова раскалывалась, перед глазами плыли круги.

Он устало выдохнул и едва слышно пробормотал:

– Кто-нибудь видел Кимона?

Двое пленников все еще лежали без сознания. Третий повернулся на голос и открыл глаза.

– Кимон пришел. Отбросил «бессмертных». Они подобрали меня при отступлении. Будут допрашивать. Нас обоих ждет раскаленное железо.

Перикл приоткрыл один глаз и взглянул на весельчака, прикованного цепью рядом. Он не чувствовал себя большим храбрецом, чем товарищ по несчастью, но что-то в его унылом голосе высекло в нем искру духа.

– По крайней мере, не замерзнем.

Весельчак с любопытством посмотрел на него. Праотес – спокойствие перед лицом смерти. Он усмехнулся.

– Меня зовут Лаодес. С военного корабля «Пенелопа». Это корабль стратега…