Конн Иггульден – Лев (страница 33)

– Если вы осуждаете меня, если возлагаете на меня ответственность за случившееся, то делаете то, на что рассчитывали афиняне, – повторил Павсаний.

Почему, почему они не хотят это понять?

– Это их заговор. Или же они дали на это свое благословение. Без одобрения Аристида никто из них и пальцем бы не шевельнул. Нет, это афиняне устроили так, чтобы персы исчезли. Возможно, они убили их и захоронили тела на кипрских холмах. Это не важно. Они знали, что подозрение падет на меня, что я буду вынужден вернуться домой и защищаться. С тех пор как я ушел с Кипра, островом владеют афиняне. Он в полном их распоряжении, остров, завоеванный под моим руководством, моя вторая победа из обещанных пяти.

Старший из эфоров участвовал в кампании в Ионии и ушел в отставку десятилетия назад. Ему было, должно быть, около восьмидесяти, и на лице у него темнели странные пятна, кожа на горле сморщилась и обвисла, сухожилия проступали так заметно, что казалось, он сделан из проволоки. На нем был хитон экзомис, оставлявший обнаженным одно плечо. Пара сандалий защищала ноги от камней. Аксинос сражался за Спарту четыре десятка лет и о традициях и законах знал больше, чем кто-либо из ныне живущих. Другие эфоры обычно следовали его примеру, и поэтому Павсаний обратился именно к нему. Аксинос ненавидел афинян так же сильно, как и все остальные, и проклинал их, когда те шантажом втянули Спарту в войну против Персии, угрожая передать свой флот великому царю. Павсаний знал, что такие, как Аксинос, не забывают былые обиды. Вот на эту ненависть старика он и рассчитывал. Когда Аксинос повернулся и вперил в него свой взгляд, Павсаний не отвел глаза.

– Персы портят все, к чему прикасаются, – изрек эфор. – Портят своей любовью к золоту и удовольствиям. Своей изнеженностью и обещаниями. Они и тебя склонили на свою сторону? Набили твой рот золотом?

– Ты был мне как отец, Аксинос. Ты знаешь, что это не так.

– Ничего такого я не знаю. Мы дали тебе флот и поручили подорвать с его помощью влияние Афин, возглавить этот их союз, благодаря которому овцы начинают чувствовать свою силу и презирать волка. И вот ты стоишь перед нами и говоришь, что они взяли верх над тобой.

Павсаний начал было отвечать, но эфор остановил его жестом:

– Либо персы развратили тебя и ты сговорился с ними, чтобы спасти пленников ради какой-то выгоды – власти или богатства, не важно. Либо ты не увидел, что их могут использовать против тебя. В любом случае ты проиграл. Говоришь, тебе было обещано пять побед. Это ложь. Победы были обещаны Тисамену. Ступай отсюда и приготовься. Когда придет время, мы дадим знать.

Павсаний преклонил колено, понимая, что лучше промолчать, хотя от услышанных слов у него свело живот. Гнев и отчаяние свились в клубок боли, пронзившей грудь. Может быть, нужно было бежать? Не возвращаться в Спарту? Мир велик, и затеряться в нем нетрудно. Но ведь он победил при Платеях! Он и помыслить не мог, что они бросят эту великую победу в огонь. Выйдя на солнечный свет, Павсаний увидел ожидающего его Тисамена.

– Они и слушать не захотели, – с трудом произнес он.

Тисамен побледнел. Он не хуже других знал, что это значит. Не родившись спартанцем, он понимал их. Прорицатель восхищался ими, но их холодность и жестокость оставались вне его разумения. Послушание ценилось ими больше всех других ценностей. Если эфоры отвернулись от Павсания, все его слова были для них ветром.

Ошеломленный и потрясенный, Павсаний шел куда глаза глядят. Жизнь разлетелась вдребезги. Он шел в дом собраний как человек, бывший регентом царя, как ветеран и победитель. Люди, узнавая, приветствовали его улыбками и брали за руку, если он им позволял. Теперь он спускался с холма тенью, покинутый своим народом.

– Неужели ничего нельзя сделать? – спросил Тисамен. – Разве ты не можешь обратиться к царю?

– Думаю, он рад избавиться от меня, – с горечью ответил Павсаний. – Он не стал бы вмешиваться, даже если бы мог. Нет, в мирное время здесь властвуют эфоры.

– Но должен же быть какой-то выход! Ты спас их всех. Они не могут закрыть на это глаза.

Павсаний чувствовал, как холодеет кровь. Тисамен был его другом и спутником, гражданином Спарты по усыновлению и имел все те же права, что и любой спартиат. Но при этом он не был одним из них в том главном, что имело значение.

– Надежда всегда была слабая. – Павсаний остановился, чтобы не споткнуться. – Я понимал это. Афиняне знали, куда ударить. Они хорошо изучили нас. Знали о нашей вечной подозрительности, о том, что за каждым нашим шагом следят. Обвинения губят человека, мой друг, особенно в Спарте, где все высматривают слабого. Чтобы быть такими, какие мы есть, требуется неусыпная бдительность, но это можно использовать и против нас… против меня.

– Значит, они отвергнут все, что ты сделал для них, для города, из-за обвинения?

Павсаний кивнул:

– Я надеялся… Да, похоже, именно это они и сделают. Слабости здесь не допускают. Смерть стирает все. Мне жаль, Тисамен.

Внезапно прорицатель схватил его за обе руки.

– Возможно, я знал слишком многих афинян, – лихорадочно заговорил он. – Но если они собираются убить тебя, почему бы не сражаться? Почему бы не убежать?

Тронутый столь явно выраженным сочувствием друга, Павсаний мягко отвел его руки.

– Если я это сделаю, они лишат меня и чести. Понимаешь? Моя жизнь – ничто. Я потратил ее при Платеях. Но мое имя останется чистым. У меня есть сын, он ученик в агогэ. Что с ним будет, если я сбегу? Моя мать еще жива! Она бы умерла от стыда. У меня есть двоюродные братья, которые будут плевать на мою могилу, не отмеченную даже камнем с моим именем, если я умру с бесчестьем.

Видя замешательство Тисамена, он вздохнул:

– Им не пришлось ничего говорить – они знают, что я не убегу. Если эфоры прикажут мне лишить себя жизни, я это сделаю. Я спартанец, Тисамен. И все же… – Его голос упал до шепота. – …и все же, признаюсь, я боюсь.

Тисамен видел, что Павсаний дрожит, охваченный противоречивыми чувствами. С вытаращенными глазами он походил на раненую собаку. Видеть друга в таком состоянии было ужасно.

– Сражаться можно по-разному, – твердо сказал Тисамен. – Ты не можешь обнажить меч – понимаю. Но нельзя просто покорно идти на смерть, когда они придут за тобой. Можем ли мы отложить вынесение приговора? Обратиться к царю Плистарху или царю Леотихиду? Провести общее голосование?

Тисамен заметил, что Павсаний слушает, и его сердце забилось быстрее.

– Эфоры не могут войти на священную землю, если я потребую убежища. Нет, не смотри так! Это… безумие, Тисамен. Это никак не повлияет на их решение, только отсрочит его. И все-таки… возможно, если царь вмешается…

– Если есть возможность, ею нужно воспользоваться. Они слишком многим тебе обязаны. За Платеи.

Павсаний нервно дернул головой, и его лицо скривилось, словно от боли.

– Ты не знаешь, что они скажут. Моя кровь – ничто, но мое слово, мое повиновение… Тебе не понять.

– Здесь храм. Войди в него и спаси свою жизнь.

– Ценой чести, – мрачно сказал Павсаний. – Нет. Я не могу этого сделать.

– Нужно использовать все, что можно, – продолжал Тисамен. – Твоя жизнь ценна и для меня.

Павсаний посмотрел на друга, чувствуя, как мир рушится у него на глазах. Прошла, казалось, вечность – и он кивнул. В двадцати шагах от того места, где они стояли, находился небольшой храм, святилище Афины Меднодомной. Храм был маленький, как и подобает богине, не очень почитаемой в Спарте. Шириной он не превышал двукратного роста мужчины. За единственной входной аркой виднелась лампа. Рядом с ней стоял, разинув рот, мальчик, пришедший долить масла. Судя по осанке, он был скорее спартанцем, чем рабом-илотом. Интересно, подумал Павсаний, чем провинился парнишка, что ему поручили такую работу.

– Куриос?

В голосе его слышалось замешательство. Его вечерний покой был нарушен, и он не знал, что сказать.

– Я требую убежища, – сказал Павсаний. – Оставь нас.

Мальчик убежал, забыв горшочек с маслом.

Утром его выпорют за это, подумал Павсаний. Тишина навалилась на него тяжким грузом. Все изменилось и уже никогда не будет прежним, он чувствовал это. И все же ему оставалось сделать кое-что еще.

– Тебя не должны здесь найти, – сказал он Тисамену.

– Меня никто ни в чем не обвиняет! Закон защищает меня, если он вообще что-то значит, – возразил прорицатель.

Павсаний покачал головой. В такую ночь, после всего услышанного, он уже ни в чем не был уверен.

– Уходи – и побыстрее. Возможно, ты сможешь найти уши, которые услышат тебя. Я останусь здесь и буду молиться. В крайнем случае получу еще один день. Спасибо тебе за это.

Они обнялись, и Тисамен выбежал в сумерки. Оставшись один, Павсаний оглядел маленький храм с золотыми панелями, отшлифованными так, что он видел в них себя. Стоило переступить порог, и храм превратился для него в темницу.

19

К загородному семейному дому Перикл добрался немного уставшим и изрядно запылившимся. Дом окружала новая, высокая и прочная стена, и впустили его не сразу. Ворота наконец открылись, Перикл и Эпикл прошли за стену и остановились на краю галереи, которая тянулась вдоль одной стороны дома как крыльцо. Красная черепичная крыша держалась на резных каменных колоннах. Перикл еще любовался результатами работы, когда из дома донесся вскрик, и следом торопливо вышла Агариста. Эпикл расцвел улыбкой, словно это он только что вызвал ее сына из ниоткуда.