Конн Иггульден – Лев (страница 32)

Перикл уставился на него, не в силах произнести ни слова. Нет, такого не могло быть. Но у него не было причин считать этого человека лжецом. Он же посторонний. Но и поверить Перикл тоже не мог. Ксантипп жив. Надо вернуться и поговорить с ним еще раз. Сказать, как много он значил…

Кимон легонько коснулся его руки:

– Мне жаль.

Перикл не почувствовал ничего, кроме раздражения. Отец не мог умереть.

– Ты отправишься домой, – сказал Аристид. – Я дам тебе корабль или, если хочешь, поезжай с ним. Хотя нет, военный быстрее. Я хотел бы вернуться с тобой, но здесь многое предстоит сделать, особенно сейчас. Я не могу отложить все дела.

– Спасибо, – выдохнул Перикл и попытался сказать что-то еще, но к горлу подкатил комок, и на глаза навернулись слезы.

И Аристид, и Кимон знали Ксантиппа дольше, чем он сам. Оба афинянина были его друзьями. Они всё понимали, но познали и свое горе. Он не станет плакать перед ними.

Отвернувшись, Перикл долго смотрел на море, пока не понял, что готов идти дальше.

18

Перикл вышел на причал Пирея, окунувшись в знакомую, привычную суету, в которой впервые почувствовал себя чужаком. Он покинул Афины в первый же день после свадьбы, и тогда впереди его ждал флот и сражения. Его отец все еще был жив и… Перикл покачал головой. Обратный путь с Кипра занял три недели с остановками на небольших островах – пополнить запасы воды или переждать непогоду. На триере его по большей части никто не трогал – то ли потому, что люди понимали его состояние, то ли потому, что он с самого начала отверг все попытки завязать разговор. Случалось так, что он по нескольку дней не произносил ни слова. Теперь, стоя на портовой пристани, Перикл вдруг подумал, что будет скучать по покою и шуму волн.

Чайки кружили над головой и усаживались на столбы, зорко поглядывая на рыболовные сети с разложенной для просушки рыбой. Самые храбрые расхаживали с важным видом мимо Перикла, пронзительными криками требуя объедков. По сходням носили мешки с зерном, и вся разгрузка сопровождалась криками и проклятиями. Двое парней с грохотом катили груженую тележку по булыжной мостовой. Люди сновали туда-сюда, занятые торговлей и прочими обыденными делами. Перикл вернулся домой, и его встретило осеннее солнце.

После долгого отсутствия он, в общем-то, и не ждал, что кто-то будет его встречать. В глубине души теплилась надежда, что Фетида, жена моряка, провела все это время на набережной в ожидании возлюбленного. Эта мысль поднимала настроение, но нет, Фетиды здесь не было.

Торговец, доставивший новости на Кипр, провел в море по меньшей мере месяц. За это время на смену лету пришла осень, и траур по Ксантиппу давно закончился. Похороны прошли еще раньше, и теперь отец лежал в семейной усыпальнице.

Перикл поднял голову. Вот куда нужно пойти. Перед отплытием Кимон дал ему мешочек с драхмами – жалованье, хотя они и не договаривались заранее о плате за службу. Тем не менее благодаря другу Перикл мог не взваливать на семью новые долги и не зависеть от щедрости посторонних. Не купить ли в порту лошадь? Поговаривали, что человек с мешочком серебра может купить там почти все, что угодно.

Хотя нет, лучше пойти пешком, размять ноги. Он забросил мешок на плечо и направился по дороге к городу. Кладбище находилось за городской стеной, и Перикл знал, что именно там найдет отца. Но прежде он попрощался и поблагодарил капитана триеры. Тот в ответ глубоко поклонился сыну Ксантиппа и прижал руку к груди.

Перикл шел легко, получая удовольствие от прогулки и удивляясь царящему на дороге оживлению. Отец однажды рассказал, как бежал наперегонки с Фемистоклом – от порта до стены – и проиграл, хотя старался изо всех сил и едва не надорвал сердце. Неожиданно для себя Перикл сорвался с места, поправляя на ходу мешок. Встречные шарахались в сторону, кляня его последними словами, когда он пролетал мимо. Другие были слишком заняты своими делами – кто-то тащил тележку или осла, кто-то увлекся разговором с попутчиком, – и таких приходилось обегать, ловя непристойные жесты и слыша за спиной смех. Вот такой его народ! Он поймал себя на том, что ухмыляется на бегу, но глаза застилал туман.

Перикл перешел наконец на шаг, а потом и остановился, уперев руки в бока и отдуваясь. Морской переход явно не пошел на пользу. Его отец бы… каждый раз, когда он думал об отце, о том, какой совет дал бы Ксантипп или что сказал бы, у него сжималось горло. Перикл надеялся, что когда-нибудь увидит его снова, на другом берегу реки, но, когда это случится, важно, чтобы ему не пришлось стыдиться за себя. Впереди у него была своя жизнь, со всеми ее ошибками и славой. Он понимал, что не сравнится с отцом, который сражался при Марафоне и Саламине и был частью золотого поколения. Того поколения, которое совершило невозможное, разгромив армию Персидской империи, хлынувшую через перевал в Фермопилах и угрожавшую всему, что они любили.

Это они восстановили разрушенные персами стены, построив новые выше прежних, которые Перикл еще помнил. Разрослось после войны и кладбище. Конечно, многие древние гробницы были полностью разрушены. Там, где стояли отдельные памятники, появились массовые захоронения. Фемистокл оскорбил многих, когда использовал надгробные плиты для новых ворот. Перикл содрогнулся при этой мысли. Отец сказал, что в любой свежей могиле можно наткнуться на старую кость. Их собирали и с почтением перезахоранивали кладбищенские служители, состарившиеся или раненые бывшие гоплиты.

Перикл кивнул двум служителям, выпалывавшим траву между могилами. Они вежливо склонили голову в ответ, хотя вряд ли знали его. Он чувствовал себя возвращающимся призраком. Последний раз Перикл был дома, когда туда привезли и захоронили под белым камнем тело его брата Арифрона. Он сглотнул, вспомнив тот день и кровь ярче солнца, заливавшую его руки. А вот смерть отца была отмечена только… его отсутствием. Вот так он это воспринимал. Не как шок или разрывающее душу горе, как в случае с братом. Было другое – осознание того, что он никогда больше не услышит голос отца и не увидит, как отец смеется над какой-нибудь глупостью. Никогда не обнимет старика, не увидит гордости или раздражения в его глазах.

Перикл замедлил шаг, заметив, что там, куда он направляется, уже кто-то есть. Человек стоял, склонившись над гробницей из железа и мрамора, и Перикл насторожился и положил руку на висевшие на поясе ножны с подаренным Кимоном кописом. Но он узнал незнакомца.

– Эпикл!

Друг Ксантиппа и самый близкий человек, ставший для Перикла вторым отцом. Эпикл всегда был рядом, особенно в годы изгнания Ксантиппа.

Услышав свое имя, Эпикл выпрямился и повернул голову. Подтянутый и стройный, он выглядел немного исхудавшим и то ли загоревшим, то ли потемневшим от времени и горя. Волосы его были всклокочены, в грязных руках он держал садовый инструмент.

– Слава богам! – воскликнул Эпикл, и удивление в его глазах сменилось радостью. – Мне так жаль. Я пытался связаться с тобой, но все случилось так быстро. Твой отец мучился недолго.

Перикл широко раскинул руки, и они обнялись так крепко, что он едва не задохнулся.

– Спасибо, что ухаживаешь за могилой, – сказал Перикл, когда они оторвались друг от друга, и вытер глаза. – Ты заботился о нем всю его жизнь.

– Да, заботился, – с гордостью сказал Эпикл. – Для меня это было честью. До сих пор не могу поверить, что все кончилось.

– Где ты сейчас живешь? – спросил Перикл. – Я еще не был дома.

– У меня есть небольшое местечко, недалеко от Акрополя. Я работаю там в театре, когда не занят здесь. Почти каждый день прихожу поговорить с твоим отцом. Пойдем, прогуляюсь с тобой.

Он передал Периклу лопатку, снял с пояса металлическую фляжку с пробкой и осторожно вылил несколько капель на каменную гробницу. В каплях блеснуло солнце.

Увидев, что Перикл колеблется, Эпикл смутился:

– Извини. Не буду тебе мешать. И не торопись. Я подожду у дороги.

Он собрал инструменты и ушел. В наступившей внезапно тишине Перикл протянул руку и провел пальцами по выгравированному на камне имени отца, потом по имени брата. Работа была прекрасная, на панелях из кремового мрамора. Часть, отведенную брату, украшала одна сцена со множеством персидских щитов, его первое и единственное сражение. У Ксантиппа к ней были добавлены сцены Марафона и Саламина – афинские гоплиты и корабли. Последней была простая домашняя сцена – Ксантипп прощался с семьей. Резчику удалось придать фигуре сходство с реальным героем. Перикл прикоснулся к отполированному лицу своего отца, словно ища у него утешения. Его собственное изображение получилось не таким хорошим, но его ведь и не было рядом со скульптором, когда тот работал. Благодаря Ксантиппу и Арифрону он стал тем, кем стал.

– Спасибо вам обоим, – сказал Перикл. – За все, что вы сделали.

Склонив голову, он помолился за души отца и брата, а когда выпрямился, на сердце стало легче. Он глубоко вдохнул, словно пробуя воздух на вкус.

– Я последний из нас. Следите за мной и оберегайте. Я вас не подведу, – похлопал он по памятнику.

Солнце уже садилось. Перикл улыбнулся и направил стопы прочь.

Павсаний нахмурился, поняв, что эфоры его не слушают. Он стоял на спартанском акрополе, священном сердце города. Горы, окружавшие их, были горами его детства и всех предыдущих поколений. Здесь он был спокоен, но вместе с тем напуган. Он знал, какими безжалостными могут быть его соотечественники, какими суровыми им приходилось быть. Они не допускали слабости, не прощали неудачи. Афины отправляли неудачников в изгнание; Спарта их убивала. Он понял, что так будет, когда узнал о сбежавших персидских пленниках.