Конн Иггульден – Лев (страница 35)
Глядя на все это сборище, Эпикл ощутил укол вины, но быстро успокоился, увидев множество довольных лиц. На смену лету пришла осень, но ветерок был мягкий, а небо ясное. Боги улыбнулись им или, возможно, хозяину поместья.
Вскоре их отыскали разносчики вина, пробиравшиеся сквозь толпу, как охотники, с чистыми чашами, которые держали между пальцами, словно цветы. Раздав чаши, они наполнили их вином и исчезли.
– Одна к трем, – заметил Эпикл, имея в виду, что красное вино разбавлено родниковой водой в таком соотношении.
Он уже успел сделать первый глоток, когда из толпы вышел Перикл.
Приветствовать гостей – обычный знак уважения со стороны хозяина, но Эпикл сразу же вырос в глазах трех его товарищей.
– Куриос, – с самым серьезным видом обратился он к Периклу, – хочу познакомить тебя с моими друзьями. Анаксагор из Ионии, гость нашего города, подавший, как я понимаю, заявление о получении гражданства.
Анаксагор низко поклонился. Высокий и худой, он напоминал задрапированный тканью столб.
– Добро пожаловать в мой дом, Анаксагор, – сказал Перикл. – Да пребудет на тебе благословение богов.
– Весьма вероятно, – ответил Анаксагор.
Перикл недоуменно моргнул, услышав столь странный ответ, но Эпикл уже подталкивал вперед другого.
– Зенон – еще один дикий лебедь. Он добрался к нам из Элеи, нашего города на западе Великой Греции.
Зенон был примерно ровесником Перикла, хотя и носил странное одеяние, собранное в большие складки и перехваченное поясом. Лицом он походил на грека, с торчащим носом и глазами слегка навыкате, как будто таращился на что-то. Пока Перикл говорил, Зенон оглядывался по сторонам с выражением восторга.
– Добро пожаловать в мой дом, Зенон, – сказал Перикл. – Я еще не бывал в новых городах на западе. Это близко к Риму?
Зенон перестал двигаться как птица и полностью сосредоточился на Перикле. Увиденное, казалось, вполне его удовлетворило, и он кивнул:
– Я жил немного южнее, в Неаполисе. Не знаю, слышал ли ты, куриос, что Рим прогнал своих царей и знать? Думаю, без нашего влияния не обошлось. Возможно, они видели, как мы свергли наших тиранов! Римляне дали начало республике, где люди сами избирают себе власть. Афины научили их многому, хотя, возможно, многому еще предстоит научиться.
Он похлопал Перикла по руке и поднял уже пустую чашу, показывая, чтобы ему налили еще.
Последний из троих был в некотором смысле наименее странным. Даже на фоне таких чудаков, как Анаксагор и Зенон, не заметить его было невозможно. С первого взгляда Перикл понял, что перед ним афинянин, равный ему по положению. В пользу этого говорило все: подстриженная борода, редеющие волнистые волосы, намасленная кожа и скромная серебряная застежка, скрепляющая хитон. От внимания Перикла не укрылось значение порядка, в котором трое гостей были представлены ему. Явно гордясь знакомством с парой чужеземцев, Эпикл именно афинянина приберег напоследок.
Перикл был моложе. В своем поместье он мог бы настоять на том, чтобы гость поклонился первым. Однако, уловив идущие от Эпикла сигналы, он низко поклонился более старшему, выражая ему свое почтение.
– Для меня большая честь представить тебе Эсхила, величайшего драматурга Афин, – сказал Эпикл.
– Ты слишком великодушен. Для меня честь познакомиться с сыном Ксантиппа, – ответил Эсхил. – Я знал твоего отца, Перикл. Я стоял с Ксантиппом при Марафоне, вместе с Эпиклом. Мы были уверены, что не вернемся домой. Я помню это так хорошо, как будто все было вчера! Твой отец, конечно, рассказывал? Возможно, он видел, как умер мой брат. Мне так и не удалось поговорить об этом с ним, но ты знал его лучше, чем я. Если у тебя есть время, я с удовольствием послушаю твои воспоминания.
Эпикл негромко откашлялся и сказал:
– Подожди, подожди. У Перикла есть свои обязанности сегодня. Уверен, ему нужно поприветствовать еще многих гостей.
Перикл бросил взгляд на старейшего друга своего отца, человека, фактически воспитывавшего его в самые трудные годы юности. Он снова понял, что́ стоит за словами Эпикла, и горло его сжалось от невыразимого горя.
– Нет, – сказал Перикл, – я хочу поговорить о нем сейчас.
Да, у него были обязанности перед гостями, но о них могли позаботиться мать и Фетида.
– В доме есть свободные комнаты, – добавил он, подумав. – Там сейчас темно, но я принесу лампы и одну-две амфоры. Идем, Эсхил. Я знаю, что моему отцу нравилась твоя работа. Я сам ходил посмотреть твою «Ниобу». Когда она, столь долго хранившая молчание, заговорила, мы все затаили дыхание. Это было… чудесно.
– Какие строфы тебе понравились? – спросил Эсхил.
Перикл на мгновение отвел взгляд в сторону, а когда поднял голову и процитировал, Эсхил пошатнулся, будто от удара.
Перикл не видел, как Эсхил прошептал последние слова вместе с ним. Он улыбнулся, довольный тем, что смог вспомнить эти строфы, совершенно не подозревая о том, какой эффект произвел на слушавших его.
– Добро пожаловать в мой дом. В честь моего отца давайте говорить и пить, пока не станем слепы, немы и беспомощны, как дети.
Павсаний стоял у единственного входа в храм, прозванный в народе Медным домом. Храм не шел ни в какое сравнение ни с храмом Аполлона, ни с храмом Зевса, ни с храмом Ареса. Меньше было только святилище Диониса, которого спартанцы признавали, но полюбить не смогли. Афина, по крайней мере, была воительницей, защитницей дома и очага. Женщины приходили пошептаться с ней, когда испытывали родовые муки. Других было мало. Павсаний сожалел о своем выборе, хотя произошло это случайно – каменная арка храма просто первой попалась ему на глаза, когда он принял решение ослушаться эфоров.
Слух о случившемся уже распространился по городу. В то утро на холме акрополя собралось народа больше, чем обычно, и Павсаний понимал, что причиной тому был он сам. Никто не заговаривал с ним, не произносил его имени, но половина из тех, кто поднялся на холм, пришла поглазеть на человека, бывшего регентом при военном царе Спарты, победителя при Платеях, отказавшегося подчиниться воле эфоров. Павсаний знал, что этим поступком он подверг риску не только свою жизнь, но и репутацию, честь семьи. Каждый проведенный в храме час напоминал ему об ужасном выборе, который он сделал. Повиновение лежало в основе спартанского кодекса поведения! Сказав ему идти домой и готовиться, эфоры не послали сопровождающих, которые должны были бы убедиться в том, что он исполнил их распоряжение. Мысль о том, что он может ослушаться, представлялась им невозможной. И все же он не подчинился.
Теперь Павсаний мог только стоять в тени каменной арки, молча наблюдая за поднимающимся на холм эфором, который хотел лично убедиться, что слух верен. Взошло солнце, и тепло разлилось по холму. Вспоминая великие имена прошлого, он понимал, что им бы это не понравилось. Ликург, установивший законы Спарты и сказавший, что все люди должны есть вместе. Леонид, удерживавший перевал в Фермопилах и посеявший сомнение в сердце персидской военной машины.
Зеваки на какое-то время исчезли, как будто им посоветовали держаться подальше. Во рту у Павсания пересохло. Будь рядом Тисамен, он, конечно, изложил бы суть дела. Он объяснил бы, что во всем виноваты злокозненные афиняне, а сам наварх не совершил ничего предосудительного. Павсаний молился Афине, чтобы его выслушали. Хотя это и выглядело кощунством – стоять в ее храме и шепотом обращаться к другому богу, – он также молился Аполлону, своему богу-покровителю, и даже Аресу, стоявшему с ним при Платеях и на Кипре. Ведь именно жрица Аполлона пообещала Тисамену пять побед. Он, Павсаний, добился двух, доказав тем самым божью волю. Разве ему не полагается заслуженное возмещение?
Небо было голубым, каким он помнил его с детства. День был бы приятный, если бы его судьба не висела на невидимом волоске. Забывшись, Павсаний едва не вышел из Медного дома, когда услышал приближающиеся шаги, и остановился только в самое последнее мгновение. Он был в безопасности только до тех пор, пока оставался на священной земле. Снаружи эфоры могли схватить его. Увидев пришедшего, он скрестил руки на груди. Сам военный царь Спарты пришел из города повидаться с ним. Павсаний натужно сглотнул. Царь шел легко, быстрой, пружинистой походкой, как леопард. Могучего телосложения, с едва пробившейся бородой, Плистарх был сыном Леонида. В мирное время молодой царь был вторым в Спарте. В случае войны первым становился Плистарх, и тогда никто не мог бы ослушаться его. Тем не менее он представлял власть, и Павсаний знал, что сейчас решается его судьба.
Царь остановился у каменной арки так, чтобы не переступить порог, дававший Павсанию убежище. Мужчины молча смотрели друг другу в глаза.
– Мне жаль видеть тебя в таком унизительном положении, – заговорил Плистарх. – Когда твой друг пришел ко мне, я с трудом поверил, что это правда.
Павсаний снова сглотнул. Во рту пересохло так, что потрескались губы.
– Ничего другого я придумать не смог, – ответил он. – Эфорам нет дела до чинимой в отношении меня несправедливости. Клянусь честью, я не вступал в сговор с персами и не брал золота за освобождение пленников.