Конн Иггульден – Лев (страница 21)

Хорошо было хотя бы уже то, что на кораблях не испытывали недостатка в рабочих руках. Команды гребцов и гоплитов трудились посменно, осваивая те или иные навыки и получая травмы. Раздавленная в уключине рука или сильный ушиб головы означали отчисление из команды. Люди старели и слабели, у них болели суставы, и они уже не могли выполнять свои обязанности так, как от них требовалось. Товарищи по команде поднимали за уходящего чашу с вином, сплевывали, чтобы отвести беду, но его место так или иначе должен был занять кто-то другой. Каждое утро из города в порт приходила толпа молодых парней, готовых учиться военному делу и взять в руки весло. Иногда за юнцом прибегали разгневанные мать или отец, которые возвращали отпрыска домой – в семейную лавку или мастерскую, – но большинство записывалось в экипаж и получало первую часть жалованья. Рабов, работающих бесплатно, в афинском флоте не было.

Каждую неделю из доков изливался такой поток серебряных драхм, что потел даже Кимон. В конце концов, собрав группу старших триерархов, он отправился в совет на агоре – за дополнительными фондами. Хотя любой желающий мог увидеть флот, до сих пор патрулирующий воды Саламинского пролива, выбить необходимые средства из своих же людей было нелегко. Рудники в Лаврионе работали день и ночь, принося в казну города гораздо больше серебра, чем во времена правления Фемистокла. Но одно дело соглашаться с тем, что что-то правильно и нужно, и совсем другое – фактически передавать таланты серебра и видеть, как их уносят. Однако на этот раз рудники не были единственным источником. В казне на Делосе лежало в общей сложности четыреста шестьдесят талантов, из которых сто двадцать внесли Афины, – огромный военный бюджет. Учитывая постоянный спрос на камень, железо и дерево, справляться с растущими потребностями в серебре рудники Лавриона уже не успевали. К счастью, торговому флоту было теперь открыто все Эгейское море. Поскольку Персия была отрезана от торговли, капитан корабля мог быстро разбогатеть, торгуя едой или красными и черными вазами. Пятую часть забирало собрание, и ни один капитан не смел жаловаться. Только у одного отозвали разрешение, а его корабль продали за долги. Остальные мирились с расходами ради получения доступа к порту и большому афинскому рынку. Благодаря притоку богатства в новом театре появились сиденья, изготовленные из дерева персидских галер. Большой шатер, в котором укрывался на берегу царь Ксеркс, стал частью задней сцены. Правда, и цены в новом театре выросли вдвое по сравнению с довоенными, но свободных мест практически не было: люди приходили смотреть сначала комедию, а потом трагедию Фриниха, после которой мужчины плакали на улице, возвращаясь домой.

Кимон зевнул. Приближался полдень, и желудок издавал странные звуки, напоминая, что он пуст со вчерашнего вечера. Занимаясь физической работой и зачастую не обращая внимания на голод, Кимон изрядно похудел. Нередко ему случалось оставаться в порту на ночь, спать на мешках и есть вместе с грузчиками.

Оглянувшись, Кимон увидел Перикла, терпеливо беседующего с одним из корабелов, нанятых Аристидом для наблюдения за портовыми счетами. Мужчина оказался настырным и донимал своей дотошностью до тех пор, пока Кимон не назначил Перикла своим представителем и не предоставил им разбираться друг с другом. Результатом стала неделя сладостного покоя, хотя Перикл жаловался, что по меньшей мере дважды был близок к тому, чтобы задушить упрямца.

Кимон нахмурился, заметив идущую за мужчинами Фетиду. На плече у нее висел кожаный мешочек, а под мышками она держала свернутые свитки. Выглядело это так, будто женщина подобрала все, что забыл Перикл, и Кимон улыбнулся, хотя и немного настороженно.

Маленькая группа должна была пройти мимо, и Кимон приготовился к моменту неловкости. Его жена и ребенок находились в Афинах. Присутствие Фетиды в порту в то время, когда флот готовился к дальнему походу, означало, что иногда они виделись. В порту Перикл был его правой рукой, заняв это положение упорным трудом и умом. Они встречались каждый день, обсуждали разные вопросы, и Фетида всегда была рядом.

Кимон хмыкнул. Для афинских мужчин было обычным делом заводить любовницу или, если уж на то пошло, коротать ночь с незнакомкой. Но не приводить ее домой! Кимон вдохнул через нос. С женщиной со Скироса он был более чем щедр и ни в чем упрекнуть себя не мог. В момент расставания с ней он представил, что сказала бы на этот счет его мать. Фетида мало того что обошлась ему недешево, так еще и доставила немало неприятностей, вынудив, в частности, уступить Ксантиппу знающего человека. Конечно, он легко мог бы выгнать ее из порта, не дав ни драхмы, но почему-то так не поступил. Вместо этого он дал женщине денег на первое время, пока она не найдет работу, и даже договорился о предложении от прачечной и швеи. Ее родной город Фивы был далеко и в друзьях у Афин не значился. Кимон ничем не был ей обязан, не нес перед ней никакой ответственности и, возможно, не увидел бы ее больше, если бы не вмешался Перикл. Этот юный идиот предложил ей прогулку по городу – посмотреть храмы и прочие достопримечательности. Прогулка вылилась в… Троица приблизилась, и Кимон поднял голову. Во что именно это вылилось, он пока еще не решил наверняка.

– А, Перикл! Как раз вспоминал тебя. Не знаю, как так получается, что все заканчивается хаосом, суетой и полным сумасшествием в последнюю минуту. Чтобы отплыть завтра, нам наверняка придется работать всю ночь. Но дай нам еще неделю, результат был бы такой же.

Как и ожидалось, они улыбнулись. Кимон говорил, просто чтобы говорить, не задумываясь. Он пользовался преимуществом, которое давало ему звание стратега. Третий в этой троице, человек Аристида… Вспомнить его имя не получилось. Кимон кивнул, включив в этот жест всех троих. Фетида молча наблюдала за происходящим. Интересно, подумал он, заманила ли она Перикла в ловушку, чтобы остаться рядом с тем, кого пожелала. Кимон надеялся, что этого еще не случилось. Надеялся, потому что не хотел неприятностей ни Периклу, ни себе самому. Ему и раньше встречались женщины такого типа – с большими глазами и запоминающимся лицом. Там, где начиналась одержимость, ничто никогда не заканчивалось хорошо – для всех.

Не в первый уже раз он утешил себя мыслью о скором отплытии. Выйти из порта и забыть обо всем. Это все его корабли. По крайней мере за большинство из них заплатили Афины. Да, возможно, командовать флотом назначат Аристида и Ксантиппа, но когда весла заскрипят в портах и волны ударят в борт, все его неприятности и проблемы останутся на берегу, как кучка брошенной одежды.

– Как твой отец, Перикл? – спросил Кимон и заметил гримасу на лице друга.

– Не очень хорошо.

Несмотря на тон, Перикл говорил так, словно его это не очень беспокоило. Отец лежал в комнате у порта, сражаясь за каждый глоток воздуха. Сын вел себя должным образом, выказывая подобающее достоинство и сдержанность, но в душе не верил, что Ксантипп действительно может умереть, что он не поправится, как всегда происходило раньше. Отец присутствовал в жизни Перикла ежедневно, и какой-либо иной вариант представлялся ему нереальным. Кимон вынес такое впечатление из разговоров с другом, в ходе которых пытался убедить его навестить архонта, просто чтобы он мог сказать потом, что сделал все возможное и произнес нужные слова.

Отец Кимона умер, когда он был еще мальчишкой. Он помнил триумф Марафона и позор последовавшей затем неудавшейся экспедиции. Бедный Мильтиад вернулся домой сломленным человеком, измученным лихорадкой и судом. Ксантипп сыграл немалую роль в обвинениях, и Кимон пристрастился к вину. Он пил за троих, терял себя в горе, боли и гневе, а Перикл… Для Перикла все было ненастоящим. Он старался, делал вид, что удручен горем, но это было притворство. Кимон заметил, как Фетида заботливо тронула его друга за руку, и поднял глаза к небу. Перикл не желал слушать и понимать, хотя Кимон не сомневался, что понимание скоро придет.

– Ты должен его увидеть, – мягко сказал Кимон. – Мы выходим завтра. Тебе нужно попрощаться.

– Конечно, – кивнул Перикл. – Так и сделаю.

Он чувствовал, что на него давят, и ему это не нравилось. Фетида понимала ситуацию лучше. Но когда Кимон повернулся к морю, всей душой желая уйти от всего этого подальше, она проводила его долгим взглядом.

Лампы были уже притушены, когда Перикл вошел в дом, расположенный недалеко от порта. Его отец владел недвижимостью в центре города и поместьем за городской чертой, но ходить ежедневно в Афины ему с некоторых пор стало трудно, и он снял несколько комнат вблизи порта, чтобы по-прежнему каждое утро спускаться к кораблям.

Перикл удивленно поднял брови, увидев свою мать Агаристу рядом с его сестрой Еленой, в темной накидке. Выйдя замуж, Елена превратилась в красивую молодую женщину, у которой уже была дочь. Еще одного ребенка она носила в себе. То ли время, то ли близость утраты прочертили у ее рта глубокие морщины. Со спокойным достоинством она подошла к брату, обняла и уткнулась лбом в его плечо. Узнать в ней девчонку со сбитыми коленками, когда-то учившую его ездить верхом на заднем поле, было нелегко, но Перикл знал, что женщины оставляют многое в прошлом.