Конн Иггульден – Лев (страница 23)

Он уже положил на язык один из маленьких шариков – смесь опия и гашиша, – зная, что его ждут сны, яркие и необычные, и что он проснется, задыхаясь и хватая ртом воздух, но в то же время реальный мир растворится. В такую ночь, после красного вина и хорошей компании, купающиеся рабыни могли превратиться в нимф и ангелов. Возможно, это будет только позолота, а не настоящая реальность, но что есть красота, если не воздействие на чувства?

Артабаз напомнил себе, что утром, возможно, и не вспомнит подробностей. По правде говоря, пиршество было излишне обильным, и он понимал, что если задержится еще немного, то вечер будет испорчен. Двадцать лет назад он выдержал бы и еще одно застолье, утопив его в красном персидском вине, а потом бы еще плясал и занимался любовью до восхода солнца.

Артабаз негромко рыгнул в кулак.

Он заслужил эти маленькие радости жизни и сны поприятнее воспоминаний о Платеях и греках. Какими уверенными они были в присутствии великого царя у Саламина, до того как Ксеркс забрал часть армии и флота и просто ушел домой. После этого его несчастные, брошенные военачальники растерялись, не представляя, что делать дальше – предложить грекам свободу или сжечь дотла все их города.

Он вздохнул. Ночной воздух был напоен сладким ароматом. Прибыв сюда, Артабаз поразился изобилию ярких цветов на холмах. Кипр лежал далеко от сухой страны греков и даже от его собственной родины. Он не знал названий ни тех красных цветов, что были здесь повсюду, ни огромных кустов с розовыми и пурпурными бутонами, тянувшихся вдоль дороги к порту и насыщавших ветерок ароматами благовоний. Да и зачем ему это знать? Он – солдат или, по крайней мере, был им.

При Платеях Артабаз наблюдал, как великая доблестная армия разбилась о боевой строй спартанцев. Он шел слева, тогда как Мардоний наносил удар по центру, и видел, как персы и мидяне убивают рычащих греков в шапках из собачьих шкур. Все так хорошо начиналось! Он снова рыгнул и поморщился от поднявшейся в горле горечи.

Казалось, целую вечность персидское войско бросалось на воинов в красных плащах. Артабаз завывал вместе со всеми, ожидая, что враг не выдержит и обратится в бегство, ожидая стремительного прорыва вперед, верного признака победы. В Фермопилах в конце концов так и произошло. При Платеях – нет. Более того, брошенное копье повергло наземь Мардония, и крик его был болью отчаяния.

Он помнил лошадей, бешено носившихся без всадников. Схватить за поводья, ловко запрыгнуть на спину – дело мгновения. При этом воспоминании Артабаз нахмурился. Возможно, первым его намерением было сплотить войско, собрать конницу, растерявшуюся после гибели командующего. Но в тот момент, получив возможность спастись, он ощутил приближение собственной смерти, после чего развернул лошадь и проскакал сотни шагов в противоположном направлении.

Несколько человек ушли с ним, стыдливо опустив голову и пряча глаза. Потом, когда он заставил себя вернуться, перед ним предстала картина полного разгрома. Персидское сердце было вырвано, но спартанцы все еще стояли на том же месте, окруженные мертвецами. Афинские гоплиты тоже построили свою фалангу и стали вторым камнем, о который сломался персидский серп. Воспоминания отозвались слезами, и Артабаз вытер глаза. Опий иногда оказывал такое действие, хотя Артабаз всегда был человеком страстей, подтверждением чему служил широкий пояс. Он слишком многое видел, слишком глубоко чувствовал, слишком близко к сердцу все принимал. Такие люди, как Мардоний, были настоящими каменными глыбами по сравнению с ним. Он же мог десятилетиями расплетать узелки на нитях памяти, заново переживая болезненные моменты даже в зените радости.

Повинуясь внезапному побуждению, Артабаз зажал между зубами второй смоляной шарик, раскусил его и проглотил. Вот как нужно проживать жизнь – одним глотком! И пусть сбудутся самые смелые мечты! В ту ночь сатрап Кипра пообещал своим гостям все удовольствия мира. Подтверждая свое гостеприимство, в качестве одного из развлечений он предложил купающихся рабынь. Артабаз посмотрел на луну и с удивлением отметил, что уже перевалило за полночь. Место для нового есть всегда, подумал он. Новое прогоняет старую боль.

Платеи остались далеко позади, напомнил он себе, память о далекой земле и о другом времени. Артабаз поблагодарил Ахурамазду за спасение от ужасов поражения. Кости Мардония навеки останутся на поле боя, как и кости Масистия и Гидарнеса, командира «бессмертных».

Из всех начальников персидской армии Артабаз был единственным, кто добрался домой. В знак благодарности за это он коснулся пальцами губ и сердца.

Тогда с поля сражения вместе с ним ушли, затерявшись в пыли, тысяч двадцать воинов. Все они подались на север, в Фессалию. Там, а потом в Македонии он рассеял подозрения союзников, заявив, что выполняет личное поручение великого царя. Во Фракии его едва не убили из засады, но ему удалось вырваться. Дорога домой заняла большую часть года, но царь Ксеркс встретил его с распростертыми объятиями и поцеловал в губы. Интересно, принял бы он так же тепло Мардония? Состоять в родстве с великим царем – в этом, как оказалось, были свои преимущества.

Ксеркс пообещал ему собственную сатрапию у Геллеспонта. Очевидно, ему нужно будет построить новый мост. Опий растекался по жилам, и Артабаз ощутил легкость и холодный зуд под кожей. Все-таки Ксеркс – хороший человек. Он ценит Артабаза как члена семьи и как знатока страны эллинов. Когда придет время возвращаться – сушей или морем, – во главе войска будет он, Артабаз. И уж он-то, со всем своим опытом, не повторит ошибок Мардония. Нет. У него достаточно планов, чтобы потрясти мир.

Мысли ускользали, становясь стеклянными, и удержать их не получалось. Он моргнул, глядя на море, по которому, словно рыболовная нить, протянулась до самого берега серебристая лунная дорожка. Там что-то есть, подумал он. Что-то движется. Он моргнул, чувствуя, как сердце забилось быстрее, обжигая грудь. Его сковал внезапно расцветший страх.

Они пришли за ним. В этом не могло быть сомнений. Змеи, скользившие по водам. Они знали, что он сбежал от них, и вот теперь пришли. Греки, греки, греки.

Он закричал от страха, и его голос расколол ночную тишину.

Аристид услышал, как его приказ остановиться повторили на палубе внизу. Гребцы под палубой опустили весла, замедляя движение вперед. Он покачал головой. Теперь рядом с ним остались только четыре корабля: три афинских и спартанский. Двести кораблей уже подошли к берегу и высадили команды. Аристид наблюдал, как это происходило, и его сердце наполнялось гордостью. При Марафоне он выстоял против персидской армии, имевшей то ли двух-, то ли трехкратное преимущество. При Платеях он видел воинство, которое, казалось, могло заполнить весь мир. Впервые за все время его люди не были в меньшинстве. Они были железным молотом, падающим на руку спящего. Сердце старого архонта ликовало от этой мысли.

На берегу, под звездным небом, командиры выстраивали гоплитов и уходили вглубь острова. Словно серебристые жуки, они разбегались в поисках врага. Где-то там наверняка были Кимон и Перикл. Два друга держали свой совет. После выхода из порта Перикл стал вести себя осторожнее и сдержаннее. Аристид пытался поговорить с ним, но молодой человек не стал слушать, отмахнулся и заявил, что и сам все знает.

О болезни Ксантиппа никто не говорил, хотя Аристид ощущал его отсутствие. Ксантипп наводил страх даже на старших командиров, которые при нем робели, сбивались и теряли ход мыслей. Это был дар, и Аристид жалел, что его старого товарища нет с ними сейчас. Он улыбнулся, вспомнив свадьбу, устроенную в последнюю минуту. Ухмыляющиеся гребцы и гоплиты, собравшись у причалов, выкрикивали поздравления и непристойные пожелания. В результате получилось что-то шумное, грубое и бесстыдное, но это действо создало приподнятое настроение тем, кому предстояло выйти на следующее утро в море. Перикла вместе с женой отнесли на плечах прямо в таверну, где для них приготовили лучшую комнату.

Аристид хотел предостеречь Перикла от опрометчивых действий. В юности такие ошибки люди совершают постоянно, и очень редко все заканчивается так же, как начиналось. Он удержался от совета, зная, что услышит в ответ резкие слова или упреки.

Фетида была красавицей, и что бы ни говорили о ее странной истории и первом браке, она еще вполне могла подарить супругу детей. Конечно, Аристид хотел бы для Перикла другой свадьбы, союза между великими семьями, торжественного события, а не представления, своего рода театральной постановки – то ли комедии, то ли трагедии, что выяснится только со временем. Уж внуков-то Ксантипп определенно заслужил. Вот только есть ли у него шанс увидеть их? Как и должно быть, жизнь продолжалась, шла своим чередом.

Корабли на берегу остались под надежной охраной и в хорошем порядке. Другие бросили якорь на мелководье, готовые при необходимости отбуксировать их в море. В том, что Павсаний способен спланировать кампанию, никто не сомневался. На Кимона тоже можно было положиться. Задача самого Аристида была проще и никакой особенной активности не требовала. Мелких бухт и заливов на Кипре хватало, и, хотя греки еще днем провели разведку на рыбацкой лодке, было много потайных мест, где мог укрыться быстроходный корабль. Если его упустить, он доставит известие персидскому царю.