Колсон Уайтхед – Мальчишки из «Никеля» (страница 34)

Администратором оказалась белая девушка в голубом хипповском платье – явно сама из этого братства. Тонкие руки испещрены татуировками в виде китайских иероглифов – кто знает, о чем они говорят? Она притворилась, будто не заметила его, и он уже начал размышлять, что это значит: расизм или просто плохое обслуживание? Но углубиться в эти мысли не успел: администратор извинилась за то, что заставила его ждать. Новая система зависла, пояснила она, мрачно глядя на сероватое свечение на своем мониторе.

– Хотите присесть или пока подождете своих спутников?

Выработанная за долгие годы привычка вынудила сказать, что он подождет на улице, а потом, на тротуаре, его накрыло волной чересчур уж знакомого разочарования – Милли заставила его бросить курить, и он развернул пластинку никотиновой жвачки.

Теплый вечер на исходе зимы. Кажется, в этот квартал он еще не забредал. На 142-й он узнал здание, которое помнил по прежней работе, когда еще сам ездил на грузовике. Прошлое время от времени отзывалось в нем: мурашками, вспышкой боли в спине. Теперь это место звалось Гамильтонскими высотами, и, когда его диспетчеры впервые спросили, где оно находится, он ответил: «Да просто скажите, что надо ехать в Гарлем». Но новое обозначение прилипло и осталось. Риелторы нередко придумывали старым местечкам новые названия – или же воскрешали их прежние наименования, и это значило, что в районе грядут перемены. Что молодежь, что белые возвращаются. И ему хватит и на аренду офиса, и на зарплату для персонала. Если нужна помощь в переезде на Гамильтонские высоты или в Нижний Где-то-там-эттен – или что там еще придумают, – он всегда рад помочь; наем грузчиков – на три часа минимум.

Бегство белых в обратном направлении. С участием детей и внуков всех тех, кто покинул остров много лет назад, спасаясь от восстаний, обанкротившегося правительства и граффити на стенах – какими буквами их ни исписывай, в них все равно читается «Пошел на х…р». Когда он сам сюда перебрался, город был одной большой помойкой, так что он нисколько их не винил. Их расизм, страх и разочарование кормили его – хотите перебраться в Рослин, на Лонг-Айленд? В «Горизонте» вам охотно помогут! – и пускай в ту пору он сам получал сдельно, а не выдавал зарплату подчиненным, он был благодарен мистеру Беттсу за то, что тот всегда платил вовремя, наличкой, да еще в обход бухгалтерии. И не имело значения ни как тебя зовут, ни откуда ты взялся.

Из мусорки на углу улицы торчал номер местной газеты – «Вест-Сайд спирит». Когда они лягут спать, а лучше завтра, чтобы не портить вечер, надо будет сказать Милли, напомнил он себе, что никакого интервью не будет. Одна знакомая Милли по книжному клубу занималась размещением рекламы в этой газете и пообещала ей, что расскажет о нем в разделе, посвященном местному бизнесу, – «Предприимчивый предприниматель». Он им подходит как нельзя лучше: черный мужчина, владелец собственной транспортной компании, берет на работу местных, выступает для них наставником.

– Да какой из меня наставник? – сказал он тогда Милли, стоя посреди кухни и завязывая мешок с мусором.

– Это же большая честь.

– Я не из тех, кому нужно всеобщее внимание, – продолжил он.

Ничего сложного делать не надо: коротенькое интервью, а потом пришлют фотографа, чтобы тот сделал пару снимков его нового офиса на 125-й. Можно снять и его самого, напротив фургонов: большой босс крупным планом. Нет, об этом не может быть и речи. Он деликатно откажется, разместит в газете парочку рекламных объявлений, и на этом все кончится.

Милли опаздывала уже на пять минут. Совсем не в ее стиле.

Это его встревожило. Он сделал несколько шагов назад, потом еще, рассмотрел здание как следует и вдруг понял, что уже тут бывал. В семидесятых. На месте ресторана раньше было что-то вроде общественного центра, возможно открытого кем-то из бывших «черных пантер», где оказывали юридическую помощь. Открытая планировка офиса с порога позволяла понять, что тут все такие же, как ты. Здесь помогали заполнять заявления на продуктовые карточки и другие государственные программы, разобраться в пугающих бюрократических хитросплетениях. Он тогда еще работал в «Горизонте», значит, на дворе были семидесятые. Последний этаж, середина лета, сломанный лифт. Тяжкое восхождение по ступенькам, выложенным черно-белой шестиугольной плиткой, до того истертым множеством подошв, что казалось, будто они улыбаются – с дюжину улыбок на каждый пролет.

Ну точно: тогда еще умерла одна пожилая дама. Ее сын нанял грузчиков, чтобы запаковать вещи и перевезти к нему в дом на Лонг-Айленде, где пожитки затащили в подвал и компактно распихали между бойлером и ворохом новеньких удочек. Там они и пролежат до смерти сына, когда уже его дети станут ломать голову, что делать с этими вещами, и все начнется по новой. Семья самостоятельно запаковала половину вещей дамы – и сошла с дистанции: со стороны всегда заметно, когда людей искренне ужасает размах предстоящих дел. Его память сохранила немало сцен этого дня: изнурительные подъемы и спуски по лестнице, мокрые от пота горизонтовские футболки, плотно закрытые окна, хранящие тяжелый запах одиночества и смерти, пустые шкафчики. Кровать, на которой умерла хозяйка квартиры: постельное белье сорвали, оставив только матрас в сине-белую полоску с пятнами ее выделений.

– Матрас тоже берем?

– Нет, матрас оставляем.

Видит бог, в те дни его страшила такая смерть. Когда никто и не узнает, что тебя больше нет, пока вонь не встревожит соседей и раздраженный комендант не впустит в квартиру копов. Но раздражение рассеется, как только он увидит тело, а потом на свет всплывет ладно скроенная биография покойного: не забирал вовремя почту, а однажды обругал милую старушку-соседку и даже поклялся потравить ее кошек. Умереть одному в своей старой квартире, напоследок подумав… О Никеле. Никель будет преследовать его до конца – пока не лопнет сосуд в голове и не замрет навек сердце – и не оставит его после. Может, Никель и есть та самая загробная жизнь, что ждет его впереди, и в ней тоже будет Белый дом у подножия холма, бесконечная овсянка, неизбывное братство сломленных мальчишек. Он уже много лет не думал о таком исходе – схоронил эти мысли в коробке и поставил ее в свой собственный подвал, между бойлером и забытыми удочками. По соседству с остальным наследием прошлого. Он давно перестал раскрашивать эту фантазию яркими красками. Не потому, что в его жизни появился кто-то. А потому, что этим кем-то была Милли. Она зашлифовала все болезненные углы. Он надеялся, что сумел отплатить ей той же монетой.

На него накатили чувства – захотелось купить ей цветов, как в ту пору, когда они только начали встречаться. С того дня, как он впервые ее увидел на благотворительном вечере в Хейл-Хаусе, когда она заполняла лотерейные билеты своим аккуратным почерком, минуло уже восемь лет. Так ведь и поступают нормальные мужья – покупают цветы без повода? Он уже столько лет назад вырвался из той школы, а все еще ежедневно тратил немало времени на то, чтобы разгадать повадки нормальных людей. Тех, у кого было счастливое детство, трехразовое питание, поцелуй перед сном, тех, кто понятия не имел о Белом доме, Закоулке влюбленных и белых окружных судьях, приговаривающих тебя к аду.

Она опаздывала. Если поторопиться, еще можно добежать до Бродвея и купить дешевый букетик в корейском магазинчике, пока она не пришла.

– За что это? – спросит она.

За то, что ты и есть мой вольный мир.

Надо было подумать о цветах раньше – когда он проходил мимо магазинчика по соседству с офисом или когда поднимался из метро, потому что ровно в ту секунду она сказала: «Вот он где, мой красавчик-муж», и вечернее свидание началось.

Глава шестнадцатая

Отцы учили их, как приструнить рабов, передавая это жестокое искусство, точно фамильную ценность. Оторви его от семьи, лупи его плетью до тех пор, пока он не будет помнить лишь плеть, закуй в цепи, чтобы он знал лишь цепь. Денек в железном карцере, где мозги так и плавятся, как на солнцепеке, – хороший способ вразумить, – как и темная камера, застрявшая во мраке вне времени.

После Гражданской войны, когда пятидолларовые штрафы, установленные законами Джима Кроу, – за бродяжничество, самовольную смену хозяев, бесцеремонный контакт – повергли темнокожих мужчин и женщин в долговую пучину, белые сыновья вспомнили о семейных традициях. Начали рыть ямы, ставить решетки, лишать должников живительного солнечного света. Флоридская ремесленная школа для мальчиков на полгода прекратила свою работу, в то время как кладовые на третьем этаже переделывали в одиночные камеры. Нанятый рабочий обошел все корпуса, закрутил потуже болты, и готово. Темные камеры не стали упразднять даже после того, как в пожаре 21-го года там погибло двое мальчиков. Белые сыновья строго блюли былые порядки.

После Второй мировой власти штата запретили использование тюремных камер и карцеров в детско-юношеских учреждениях. Это было время благородных реформ по всей стране, а не только в Никеле. Но камеры ждали – пустые, тихие, душные. Ждали заблудших мальчишек, которых требовалось наставить на путь истинный. Ждали безропотно – столько, сколько себя помнили те самые сыновья – и сыновья сыновей.