Колсон Уайтхед – Мальчишки из «Никеля» (страница 35)
Во второй раз Элвуда били в Белом доме не так жестоко, как в первый. Спенсер не знал, какой урон нанесло Никелю письмо мальчика, – кто еще его прочитал, кто возмутился, какие разговоры оно вызвало во властных кабинетах.
– Умный ниггер, – сказал он. – Уж и не знаю, где вас таких смекалистых берут. – Старший надзиратель сегодня оставил привычную веселость. Он ударил мальчишку двадцать раз, потом, отвлекшись, впервые передал Черную красавицу Хеннепину. Спенсер нанял Хеннепина взамен Эрла, но и сам до поры до времени не догадывался, до чего удачным оказался его выбор. Подобное притягивается к подобному. По территории школы Хеннепин расхаживал с выражением тупой озлобленности, которое почти не сходило с его лица, но, как только ему дали шанс проявить жестокость, он весь просиял, хитро сощурившись и оскалив в улыбке рот, в котором недоставало зубов. Не успел он нанести мальчику и нескольких ударов, как Спенсер остановил его, схватив за руку. Как знать, что теперь творится в Таллахасси. После порки его утащили в темную камеру.
Комната Блейкли располагалась на верхнем этаже, справа от лестницы. Дверь с другой стороны вела в маленький коридор с тремя каморками. Перед инспекцией их заново покрасили и притащили внутрь горы постельного белья и лишние матрасы. Краска скрыла инициалы бывших обитателей камер, выцарапанные во тьме за долгие годы. Инициалы, имена, ругательства, мольбы. Когда двери распахнулись и мальчики увидели записи, которые сами же и оставили на стенах, они с трудом узнавали в них свои каракули. Будто их начертал неведомый демон.
Спенсер с Хеннепином растащили матрасы и белье по комнатам. Когда они швырнули Элвуда в камеру, та пустовала. На следующий день дежурный надзиратель дал ему ведро, чтобы было куда ходить в туалет, но не более того. Сквозь решетку в верхней части двери пробивался слабый серый свет, к которому его глаза в конце концов привыкли. Кормили его раз в день, когда остальные мальчишки уходили завтракать.
Трое последних обитателей этой камеры плохо кончили. Это место считалось проклятым. Рича Бакстера посадили сюда за то, что дал сдачи: белый надзиратель влепил ему оплеуху, а Рич в ответ выбил тому три зуба. Удар правой у него был что надо. Рич провел в комнате месяц, лелея замысел грандиозной мести, которая ждет мир белых, когда он освободится. Изувечить, убить, оскорбить. Утереть о штаны окровавленные костяшки. Но сложилось иначе: он ушел в армию добровольцем и погиб – хоронили в закрытом гробу – за пару дней до конца корейской войны. Спустя пять лет наверх отправили Клода Шеппарда – за кражу персиков. Несколько недель во мраке изменили его до неузнаваемости: зашел в камеру мальчишка, а выбрался хромой мужчина. Он отрекся от беззакония и стал искать исцеления для своей никчемной души, – но поиски оказались провальными. Через три года в чикагской ночлежке у Клода случился героиновый передоз; и сейчас его прах покоится на бедняцком кладбище.
Джека Кокера, непосредственного предшественника Элвуда Кертиса, уличили в однополой связи с другим воспитанником, Терри Бонни. Наказание Джек отбывал во мраке Кливленда, а Терри – на третьем этаже Рузвельта. Двойные звезды в ледяном космосе. Первое, что сделал Джек, когда вышел на свободу, – ударил Терри стулом по голове. Хотя нет, сначала ему пришлось дождаться обеда. Терри был для него точно зеркало, в котором проступало губительное отражение его самого. Он умер на полу джук-джойнта за месяц до того, как Элвуда привезли в Никель. Ослышался, приняв слова незнакомца за оскорбление, и кинулся в драку. У незнакомца оказался при себе нож.
Спустя пару недель Спенсер устал бояться и навестил Элвуда. По правде говоря, надзиратель большую часть времени жил в страхе, но не привык, чтобы его малодушие провоцировал какой-то черный мальчишка. Тем более что шум в государственных кругах пошел на спад, да и Харди выглядел менее нервозным – словом, худшее миновало. Самая большая проблема, как казалось Спенсеру, заключалась в том, что правительство обладало чересчур большой властью и в любой момент могло вмешаться. В этом смысле каждый очередной год не обещал ничего хорошего. Отец Спенсера служил надзирателем в южном кампусе, но его сместили с должности после того, как одного из воспитанников задушили. Самая обычная ссора, которая вышла из-под контроля, а отца сделали козлом отпущения. Денег в семье и прежде не хватало, а теперь стало куда тяжелее. Спенсер отчетливо помнил те дни: кухоньку, пропахшую похлебкой с солониной, сколотые плошки в руках у него самого и братьев с сестрами, выстроившихся за едой. Его дед работал в угольной компании «Ти-Эм Мэдисон» в Спадре, штат Арканзас, надзирал за неграми-каторжниками. И никто – ни из округа, ни из главного офиса – не осмеливался вмешиваться в его работу, а дед, надо сказать большой мастер своего дела, наслаждался заслуженным почетом. Спенсер не мог стерпеть унижения, что на него накатал жалобу его же воспитанник.
Он прихватил с собой на третий этаж Хеннепина. Остальные обитатели общежития как раз завтракали.
– Тебе, наверное, хочется знать, сколько еще мы тебя тут продержим, – сказал он. Пока они избивали Элвуда, Спенсеру стало легче – казалось, пузырь тревоги в груди наконец-то лопнул.
Худшее, что только могло случиться, повторялось изо дня в день: Элвуд просыпался в своей камере. Об этих днях мрака он никогда никому не расскажет. Да и кто придет, чтобы вытащить его из этого ада? Он не привык считать себя сиротой. Ему пришлось остаться, чтобы мать и отец могли найти то, что хотели, в Калифорнии. Теперь нет смысла печалиться по этому поводу – на этот шаг пришлось пойти, чтобы сделать следующий. Одно время он думал, что придет день, и он расскажет отцу о своем письме, похожем на то, что отец когда-то написал своему командиру об обращении с цветными солдатами; за него-то он и получил благодарность на военной службе. Вот только Элвуд оказался таким же сиротой, как многие мальчишки в Никеле. Никто за ним не придет.
Он много думал о письме доктора Мартина Лютера Кинга – младшего из Бирмингемской тюрьмы, о мощи этого обращения, сочиненного в неволе. И тут одно обстоятельство дало начало другому: без тюремной камеры не состоялось бы этого грандиозного призыва к действию. У Элвуда не было ни ручки, ни бумаги, ни изысканных мыслей и уж тем более мудрости и красноречия. Всю жизнь мир нашептывал ему свои правила, а он отказывался слушать, внимая вместо этого высшему порядку. Но мир не унимался: никого не люби, потому что тебя непременно оставят; не доверяй, ведь тебя предадут; не высовывайся – и по тебе не ударят. Но он по-прежнему слышал высшие императивы: люби, и любовь к тебе вернется; верь в праведный путь, и он приведет тебя к избавлению; борись, и все изменится. Он не слышал, не видел в упор того, что было у него под носом, а теперь его и вовсе изгнали из мира. Теперь до него доносились лишь голоса мальчишек снизу, крики, смех, испуганные вопли, точно он парил над ними в безжалостном раю.
Тюрьма в тюрьме. В эти долгие часы он мучительно размышлял об уравнении преподобного Кинга.
Еще ребенком он часто заглядывал в обеденный зал отеля «Ричмонд». Людей его расы туда не пускали, но однажды должны были открыть им двери. И он все ждал и ждал. В темной камере он переосмыслил то свое бдение. Признание, в котором он так нуждался, не ограничивалось темным цветом кожи – он искал тех, кто был похож на него, кого можно было назвать семьей. Тех, кто назвал бы его родной душой, тех, кто чаял приближение того же будущего, что и он, пускай и приближалось оно неспешно, предпочитая проселочные дороги и потайные, загадочные труднопроходимые тропы, вступая в созвучие с музыкальной глубиной речей и лозунгов с рукописных плакатов. Тех, кто готов бросить себя на чашу вселенских весов и сдвинуть мир с мертвой точки. Но таких людей он так и не увидел. Ни в обеденном зале, ни где-либо еще.
Дверь, ведущая на лестницу, отворилась, царапнув по полу. За ней послышались шаги. Элвуд весь сжался, готовясь к новому избиению. Спустя три недели они наконец-то решили, что с ним делать. Он точно знал: единственная причина, по которой его еще не подвесили на железные кольца, чтобы после он исчез без следа, – неопределенность. Но теперь, когда шумиха поутихла, Никель вернулся к своим обычным порядкам и традициям, передаваемым из поколения в поколение.
Скрипнул засов. На пороге появился худощавый силуэт. Тернер шикнул на Элвуда и помог ему подняться на ноги.
– Завтра тебя поведут на задворки, – прошептал он.
– Угу, – отозвался он. Точно речь шла о ком-то другом. Голова у него шла кругом.
– Драпать нам надо, дружище.
Слово
– А Блейкли?
– Да он давно дрыхнет! Только тс-с-с! – Тернер протянул Элвуду его очки, одежду, обувь. Все это он стащил из его шкафчика – именно в этих вещах Элвуд приехал в Никель. На самом Тернере была его обычная одежда: черные штаны и темно-синяя рабочая рубашка.