Колсон Уайтхед – Мальчишки из «Никеля» (страница 28)

– Образование – это важно, – проговорил мистер Симмонс. – Оно открывает двери. Особенно таким, как ты. – Прошло мгновение. Клейтон прижал ладонь к сиденью и развел пальцы, точно баскетболист, взявший в руку мяч.

Через сколько дней он доберется до Гейнсвилла? Название приюта, где жила Белл, он запомнил, – «Дом мисс Мэри», – но придется расспросить, где его искать. Что за город Гейнсвилл? Прежде чем привести план в исполнение, многое еще надо предусмотреть. Белл придумает секретные позывные и места встречи, о которых никто, кроме нее, знать не будет, – это у нее всегда здорово получалось. Пройдет немало времени, прежде чем она снова укутает его в одеяло и успокоит своими словами. Если она будет неподалеку, он непременно этого дождется. «Тише, Клейтон, тише…»

Вот о чем он размышлял, когда «паккард» проехал мимо каменных колонн, стоявших в самом начале подъездной дороги, ведущей к Никелю. Не так давно мистер Симмонс оставил пост мэра Элеанора, но из состава школьного совета не вышел и был в курсе всех новостей. Трое белых воспитанников, направлявшихся в мастерскую, видели, как Клейтон выходит из машины, но не поняли, что это и есть тот самый сбежавший мальчишка, а когда в полночь грозно взревел вентилятор, разнося недобрую весть полусонным ребятам, они не догадались, из кого сейчас «лепят мороженое». Не знали они тогда и того, что если посреди ночи к школьной свалке едут машины, значит, тайное кладбище пополнилось на одного. Историю Клейтона Смита никелевцы узнали от Фредди Рича, который пересказал ее своей новой жертве в качестве наглядного примера.

Можно сбежать, надеясь на спасение. У некоторых получалось. Но у большинства – нет.

Существовал и пятый способ выбраться из Никеля – если верить Элвуду. Он придумал его после бабушкиного приезда в день посещений, в теплый февральский полдень, когда семьи собрались за столиками для пикника, расставленными на улице, неподалеку от столовой. К местным ребятам родители наведывались каждые выходные – с гостинцами, новыми носками и городскими вестями. Но так как в Никель свозили ребят со всего штата, от Пенсаколы до островов Кис, большинству семей приходилось проделывать огромный путь, чтобы повидаться со своими непутевыми сыновьями, а это почти всегда долгие и утомительные автобусные переезды, теплый сок и крошки, сыплющиеся на колени из вощеных бумажных кульков с сэндвичами. Когда огромные расстояния и занятость родителей на работе делали эти визиты невозможными, среди никелевцев находились и такие, кто понимал, что родственники от них просто открестились. В дни посещений после церковной службы надзиратели сообщали мальчикам, кто из них может подняться на холм к гостям, а оставшиеся внизу, отводя взгляды от вершины холма, где происходило воссоединение ребят с родителями, отправлялись на игровые площадки, в столярную мастерскую или в бассейн: белые никелевцы – утром, черные – после полудня.

Гарриет обычно приезжала в Элеанор дважды в месяц, но прошлый визит пропустила по болезни. Она прислала Элвуду письмо, в котором рассказывала, что у нее бронхит, и приложила несколько газетных вырезок, которые, как ей казалось, придутся ему по душе: заметку о выступлении Мартина Лютера Кинга в Нью-Арке, штат Нью-Джерси, и целый красочный разворот о космической гонке. Когда он наконец увидел, как она медленно идет ему навстречу, ему показалось, что она постарела на несколько лет. Болезнь обточила ее и без того миниатюрную фигуру, под тканью зеленого платья отчетливо вырисовывались ключицы. Заметив Элвуда, она остановилась, позволив ему самому подойти к ней, чтобы они смогли обняться. А заодно и воспользовалась минутной передышкой перед последними шагами до столика для пикника, который ему выделили.

Он обнимал ее дольше обычного, уткнувшись лицом в плечо. Потом вспомнил про остальных ребят и отстранился. Лучше к себе лишнего внимания не привлекать. Гарриет он ждал очень долго, и не только потому, что она пообещала, что в следующий раз приедет из Таллахасси с добрыми вестями.

Ход его жизни в Никеле замедлился до безропотного шарканья. После Нового года не произошло ничего знаменательного. Несколько раз они наведывались в Элеанор с доставкой постоянным клиентам, и Элвуд знал, что их ждет на каждой из остановок, и даже не раз напоминал Харперу, что им в эту среду, к примеру, надо заехать в магазин «Топ-шоп» и в ресторан – схожим образом он когда-то помогал мистеру Маркони в табачной лавке. В жилых корпусах стало куда тише, чем осенью. Потасовки и драки теперь случались редко, и Белый дом простаивал без дела. Когда стало понятно, что Эрл протягивать ноги не собирается, Элвуд, Тернер и Десмонд простили Джейми. Почти каждый день они играли в «Монополию», и эти игры не обходились без перекраивания правил, тайных сговоров и мести. Потерянные фишки заменили пуговицами.

Чем обыденнее протекали дни, тем мятежней становились ночи. Он просыпался после полуночи, когда все уже видели десятый сон, встревоженный воображаемым шумом: шагами у порога, визгом плети под потолком. Он щурился во мрак – но там ничего не происходило. А после часами маялся, терзаемый смутными мыслями, обессиленный отчаянием. Его сломил даже не Спенсер, не надзиратель, не неведомый враг, дремлющий в комнате номер два, его сломило то, что он перестал бороться. Он обманывал себя, думая, что одержит победу, если станет избегать неприятностей, осторожно лавировать, чтобы за весь день не получить ни единого замечания. Полагая, что перехитрит Никель, если научится жить, избегая невзгод. На деле же поражение потерпел он сам – как один из тех темнокожих, о ком в своем письме из тюрьмы рассуждал доктор Кинг: до того самодовольных и сонных после многих лет угнетения, что уже приспособились к нему и почивают в нем, точно в собственной постели.

В минуты озлобленности Элвуд причислял к ним и Гарриет. Теперь, истощав не меньше его самого, она еще и выглядела соответствующе. Легкий бриз вместо бури, которая бушевала, сколько он себя помнил.

– Можно мы тут рядышком присядем?

Барт, один из кливлендских цып, захотел усесться за тот же столик. Его мама поблагодарила Элвуда и Гарриет и улыбнулась. Совсем молодая – лет двадцать пять – с округлым, добродушным лицом. Нервными, но все же изящными движениями она укачивала на коленях младшую сестренку Барта, которая не переставая ерзала, отмахиваясь от назойливых насекомых. Их игривая возня отвлекала Элвуда от бабушкиных рассказов. Они шумели и веселились – в то время как Элвуд и Гарриет сидели чинно, точно в церкви. Элвуду показалось, что Барт хоть и непослушный, но незлобивый ребенок. Он мало знал об этом мальчишке и его невзгодах, но чувствовал, что тот после освобождения еще сможет расправить крылья и полететь в правильном направлении. На воле его ждала мама, а это огромная поддержка. Не все никелевцы могли этим похвастать.

Бабушка Элвуда может и не дождаться его возвращения. Эта мысль впервые пришла ему в голову. Гарриет болела редко, а когда это случалось, наотрез отказывалась отлеживаться. Она держалась молодцом, но жизнь потихоньку ее подтачивала. Муж умер совсем молодым, дочь уехала на Запад и пропала, а единственного внука сослали в такое вот место. Приняв на себя все отмеренные судьбой горести, она оказалась на Бревард-стрит одна-одинешенька, потеряв одного за другим членов своей семьи. Очень может быть, она не дотянет.

Элвуд чувствовал, что его ждут недобрые вести: недаром Гарриет дольше обычного пересказывала недавние происшествия, случившиеся в их уголке Френчтауна. Дочь Клэрис Дженкинс приняли в Спелман, Тайрон Джеймс курил в постели и спалил собственный дом, а на Макомб-стрит открылся новый магазин шляпок. Она даже потешила его вестями о движении сопротивления: «Линдон Джонсон поддержал закон о гражданских правах, предложенный президентом Кеннеди. Его передали в Конгресс. Если этот славный малый все правильно сделает, то мир изменится. Когда ты вернешься домой, все будет по-другому».

– У тебя палец грязный! – воскликнул Барт. – А ну вынь его изо рта! Лучше возьми мой! – Он ткнул им сестру, и та состроила гримаску, а потом залилась смехом.

Элвуд потянулся к Гарриет через стол и взял ее за руки. Он никогда еще к ней не прикасался вот так – точно она была ребенком, которого надо утешить.

– Бабушка, что случилось?

В какой-то момент почти всех гостей Никеля пробивало на слезы, чаще всего после расставания, – когда они, повернувшись спиной к своим сыновьям, глядели на съезд, соединяющий Никель и магистраль. Мама Барта протянула Гарриет носовой платок. Та отвернулась, чтобы вытереть глаза.

Ее пальцы дрожали, Элвуд сжал их покрепче.

Она рассказала, что адвокат пропал. Мистер Эндрюс, этот обходительный, любезный белый юрист, который с таким оптимизмом вещал о пересмотре приговора для Элвуда, собрал вещички и уехал в Атланту, ни словом с ней не перемолвившись. И прихватил с собой двести долларов, которые они ему заплатили. Еще сотню дал ему после встречи мистер Маркони – что, конечно, не в его характере. А мистер Эндрюс был тверд и убедителен: мы, мол, имеем дело с классическим примером судебной ошибки. А еще она рассказала, что, когда села в автобус и помчалась в центр – к адвокату в контору, – там никого не оказалось. Хозяин показывал офис потенциальному арендатору – дантисту. Они оба посмотрели на Гарриет как на пустое место.