Колсон Уайтхед – Мальчишки из «Никеля» (страница 29)

– Я тебя подвела, Эл, – сказала бабушка.

– Ничего страшного, – ответил он. – Я уже выбился в испытатели. Он не высовывался – и получал за это награду. Все как заведено.

Существовало четыре способа покинуть Никель. В агонии очередного ночного приступа Элвуд нашел пятый.

Избавиться от самого Никеля.

Глава тринадцатая

Он не пропустил ни одного марафона. Победители – эти супермены, охочие до мировых рекордов и энергично молотящие ногами по нью-йоркскому асфальту вдоль мостов и широченных авеню, – не слишком его волновали. Съемочные группы преследовали их на машинах, снимая крупным планом каждую капельку пота и вены, вздувшиеся на шее, а еще рядом всегда ехали белые копы на мотоциклах, чтобы сбоку не выскочил какой-нибудь безумец и не помешал их движению. Этим ребятам и так щедро аплодируют, неужели они без него не обойдутся? В прошлом году в забеге победил брат-африканец, парень из Кении. В этом – белый, из Британии. Телосложение у них одинаковое, цвет кожи не в счет, а что касается ног – тут и беглого взгляда достаточно, чтобы понять: об этих парнях непременно будут трубить газеты. Они профессионалы, тренировавшиеся целый год, съехавшиеся со всего света, чтобы определить, кто из них лучший. Болеть за победителей не составляет труда.

Однако ему больше нравились хиляки, которые уже к двадцать третьей миле еле переставляли ноги, свесив, точно лабрадоры, язык набок; те, кто так или иначе доползал до финиша, сбив ноги в «найках» в кровь; тюфяки и хромоножки, которые продвигались не столько по заданному маршруту, сколько по глубоким расщелинам своих личностей – чтобы отыскать в них и вынести на свет то, что там запрятано. Когда бегуны добрались до Коламбус-Сёркл, телевизионщики разошлись, поле конусообразных стаканчиков из-под воды и изотоников напоминало заросшее маргаритками пастбище, а на ветру реяло серебро термических покрывал. Возможно, здесь их еще ждали, а может, уже и нет. И тем не менее кто бы на их месте не стал радоваться?

Победители бежали первыми, за ними следовали единой стайкой середнячки. Но он приходил ради тех, кто плелся в конце гонки, и ради толп на тротуарах и перекрестках – этих нью-йоркских зевак, до того чудаковатых и славных, что они вытаскивали его на улицу из квартиры силой, которую иначе как родством душ он не называл. Каждый ноябрь марафон стравливал его скептицизм в отношении к людям с ощущением, что они все в этом грязном городе единое целое – случайные братья и сестры.

Зрители поднимались на цыпочки, упирались животами в полицейские деревянные ограждения синего цвета, которые обычно выставляет полиция во время массовых забегов, протестов, президентских выступлений. Они толкались в поисках лучшей точки обзора, забирались на плечи отцам и бойфрендам. Вой сирен, свистки зрителей, старые мелодии в стиле калипсо, рвущиеся из бумбоксов, – все слилось воедино, как и крики «Вперед!», «Ты сможешь!», «Поднажми!». Ветер приносил запах то хот-догов из передвижного кафе «Сабретт» неподалеку, то волосатых подмышек девушки в коротком топе, стоявшей рядом. Если вспомнить ночи в Никеле, когда тишину нарушали лишь возня насекомых да чьи-нибудь всхлипы, диву даешься, что можно вот так спать в одной комнате с шестью десятками мальчишек и чувствовать себя единственным человеком на земле: кругом полно народу – и в то же время совсем никого. Но тут ты находился в самой гуще толпы, и каким-то чудом тебе хотелось не придушить окружающих, а обнять. Целый город бедняков и жителей Парк-авеню, черных и белых, пуэрториканцев – тех, что стоят на обочине с плакатами и национальными флагами и приветствуют людей, которые еще накануне соперничали с ними у касс «Эй-энд-Пи», занимали последнее свободное место в вагоне метро или плелись впереди по тротуару со скоростью черепахи. Конкурировали с ними за квартиру, школу, да даже за сам воздух. На несколько часов вся эта кровная, лелеемая сердцем вражда забывалась, когда одни восхищались выносливостью других и искренне им сострадали. Ты сможешь.

А завтра она снова выйдет на первый план, но пока перемирие сохраняло свою силу – до последнего приветствия последнего бегуна.

Солнце село. Подул шквалистый ветер, словно ноябрь решил всем напомнить о наступлении эры своего владычества.

Он вышел из парка в районе 66-й улицы, юркнул меж двумя конными полицейскими, сверкнув, точно черный пескарик, в стеклах их солнечных очков. Когда он пересек Сентрал-Парк-Вест, толпа зрителей уже начала рассеиваться.

– Эй, дружище! Погоди минутку!

Его тут же объяла бешеная тревога, знакомая многим ньюйоркцам, и он обернулся, стараясь сохранять самообладание.

Мужчина, окликнувший его, широко улыбался.

– Мы ж с тобой знакомы, дружище! Я Чики! Чики Пит!

И правда. Перед ним стоял Чики Пит из Кливленда, только повзрослевший.

Он редко встречал людей из прошлого – одно из преимуществ жизни на севере. Один раз видел Максвелла на борцовском поединке в «Гарден». Его соперником был Джимми Снука по прозвищу Крутыш, который метался по стальной клетке, где проходила схватка, точно гигантская летучая мышь. В какой-то момент Максвелл оказался до того близко, что он смог разглядеть у него на лице шестидюймовый шрам – он тянулся вниз ото лба, пересекал глазницу и вонзался в челюсть. А однажды у супермаркета «Гристедс» он встретил парня по прозвищу Косолапка; тот почти не изменился, все те же золотистые кудряшки, но сделал вид, точно его в упор не замечает: будто он нелегал, который тайком пересекает границу, разжившись поддельными документами.

– Как жизнь-то вообще?

На его давнем никелевском товарище была зеленая толстовка с эмблемой «Джетс» и красные треники на размер больше нужного, явно у кого-то позаимствованные.

– Да так, потихоньку. А ты хорошо выглядишь. – Чики казался слегка дерганым, и он понимал почему: пускай Пит и не был законченным утырком, но успел на своем веку перепробовать разной дряни, к примеру той ядреной дури, которой разговляются наркоманы, выйдя из тюрьмы или клиники. И вот теперь стоял перед ним, «давал пять», хватал за плечи, говорил слишком громко, на публику. Ходячий нерв.

– Дружище!

– Чики Пит.

– А куда ты сейчас? – Чики предложил выпить пива, пообещав за все заплатить.

Он попробовал отказаться, но Чики и слышать ничего не желал, – видать, после марафона самое время проверить, сможешь ли ты уважить давнего товарища. Пускай товарищ этот и явился прямиком из самых темных дней твоей жизни.

Ресторанчик «Чиппс» он присмотрел, еще когда жил на 82-й улице, до переезда на окраину. Когда он только перебрался в город, в районе Коламбуса была скука смертная – все заведения закрывались самое позднее в восемь, но вскоре здесь стали открываться кафешки, бары, где можно было подыскать себе компанию, и ресторанчики с возможностью забронировать столик. В этом городе всегда так: еще вчера перед тобой была свалка, а сегодня – вуаля! – модное столичное заведение. «Чиппс» походил на настоящий салун – с барменами, которые всегда знают, какой гамбургер тебе принести, и непременно заводят разговор, если ты этого хочешь, или ограничатся кивком, если нет. На его памяти межрасовая рознь вспыхнула тут всего один раз, когда какой-то белый в кепке с эмблемой «Ред Сокс» начал было разглагольствовать «ниггеры то, ниггеры сё», но его мгновенно выставили за дверь.

Парни из «Горизонта» любили завалиться сюда по понедельникам и четвергам, в смену Энни, потому что та охотно радовала завсегдатаев выпивкой за счет заведения и внушительным бюстом. Когда «Ас-Переезд» заработал в полную мощь, он и сам начал приводить сюда подчиненных, пока не понял, что такие посиделки их только расхолаживают. После них ребята начинали опаздывать на работу, а то и вовсе не являлись без уважительной причины. Или приходили неряшливые, в мятой форме, за которую он заплатил немалые деньги, с логотипом, который он сам придумал.

По телевизору показывали спортивный матч без звука. Они с Чики сели за стойку, и бармен принес им полные кружки пива, водрузив их на подставки с рекламой «Улыбки» – модного бара для яппи чуть выше по улице, закрывшегося не так давно. Бармен был из новеньких: белый, рыжеволосый и с замашками деревенщины. Он явно любил потягать штангу: рукава футболки плотно, будто резиновые, облегали бицепсы. Такую гориллу сам бог велел нанять для субботних вечеров, когда от народа отбоя нет.

Он достал двадцатку, хотя Чики и предупредил, что заплатит за выпивку сам.

– Ты на трубе играл, – припомнил он.

Чики состоял в цветном оркестре и произвел настоящий фурор на новогоднем конкурсе талантов, когда исполнил, если только ему не изменяла память, джазовую версию «Зеленых рукавов» в бибоп-манере.

При этом упоминании о его талантах Чики улыбнулся.

– Да это же было целую вечность назад. Руки подводят. – Он поднял два пальца – кривые, точно лапки краба. Сказал, что уже целый месяц в завязке.

Не напоминать в ответ, что они сейчас сидят не где-нибудь, а в баре, ему хватило такта.

Чики всегда умел извлекать выгоду из лишений. В Никель он попал тощим коротышкой и в первый год своего пребывания в стенах школы без конца подвергался насилию, пока не научился драться, а потом и сам стал охотиться за ребятами помладше, чтобы затащить их в туалет или кладовку; чему научен сам, тому и учишь других. Только это – вкупе с трубой – он и помнил об этом никелевце, пока Чики вновь не ворвался в его жизнь спустя годы после выпуска. Ворвался со знакомой песней – он уже слышал ее, причем не от товарищей по Никелю, а от ребят, побывавших в похожих местах. Пит успел послужить в армии – его манили рутина и строгий порядок.