Колм Тойбин – Мастер (страница 56)

Фигурально выражаясь, она стала жертвой огромного недоразумения, не понимая, что он не просто добровольный оседлый изгнанник, но мужчина, который не хочет и никогда не захочет иметь жену. Конечно, ее проницательный ум не мог не предупреждать ее, что при малейшем давлении он просто испугается и сбежит. Но ее потребность и само свойство ее привязанности оказались выше здравого смысла, подумал он. И тем не менее она действовала осмотрительно, она признавала его нужды, его сдержанность и была готова держать дистанцию, но, когда слишком приблизилась, сделав их отношения публичными, он ее отверг.

У него были собственные причины оставаться одному. Впрочем, его воображение не могло выйти за пределы его страхов. Приходилось напрягаться, чтобы контролировать себя. То, что он натворил, заставило его содрогнуться. Если бы он поехал этой зимой в Венецию, она бы не наложила на себя руки. Если бы она прямо попросила его приехать, а он отказал, теперь ему было бы легче испытывать лишь чувство вины. Но она больше никогда и ни о чем его не попросит. Он ее подвел. Неизвестно, поняли ли ее или его венецианские друзья, что причина именно в этом, и не это ли обсуждали они между собой сразу после ее смерти.

Страшно было подумать, что Констанс долгое время планировала самоубийство. В письмах к Роде Броутон, к Фрэнсису Бутту, к Уильяму он внушал каждому из них, что ее последний поступок был внезапным, сиюминутным приступом безумия. Он и сам до конца не верил в то, что писал, но с каждым новым повторением эта мысль как будто становилась все более правдоподобной и вероятной. Он никого не посвятил в свои страшные предположения, почему она на самом деле ушла из жизни. Но незримый дух Констанс витал в его комнатах еще несколько недель после ее смерти, и Генри почувствовал, что только она была способна точно расшифровывать несказанное и недосказанное. Не нужно было даже шепотом произносить слова, даже полностью формулировать их мысленно не было необходимости. Ее новоявленный призрак понимал, что Генри знает, он точно знает, что никаких приступов безумия у нее не было, она была не склонна к необдуманным жестам, независимо от обстоятельств. Она была очень целеустремленной женщиной и принимала все решения взвешенно и рационально. Ей претил всякий надрыв и театральность.

А как только спускалась ночь, и в камине полыхал огонь, и зажигались лампы, он оставался один на один с бедой, постигшей его подругу. Она планировала собственную смерть, он уже не сомневался в этом, и некоторое время просчитывала возможности. Она дописала роман, и он знал, что часто после завершения очередного произведения она не верила, что снова возьмется за перо. Зима в Венеции была грустная и промозглая, и Констанс тосковала от одиночества среди людей, которых она легко могла возненавидеть.

И вот ради чего-то, спрятанного в потайных глубинах его души, – чего-то, сопротивлявшегося ей, – ради соблюдения приличий, ради светских условностей он бросил ее там одну. Он был тем, кто мог бы ее спасти, лишь подав ей знак.

Она планировала смерть, думал он, как прежде планировала книгу, неуверенно, нервно, но честолюбиво и с непоколебимым физическим мужеством. Инфлюэнца, которой, по словам ее врача, она болела в те недели, только укрепила ее желание. Она решила, что наконец-то будет счастлива, и готовилась совершить над собой ужасное насилие, разбить вдребезги свои кости и голову о брусчатку, чтобы достичь цели. Ее неустанная любознательность, чистая искренность чувств, деятельная природа ее воображения – все это сейчас явственно предстало перед его внутренним взором, словно она самолично явилась навестить его посреди зимы в Лондоне, когда ее смерть уже перестала быть новостью, и он понял, что должен ехать в Венецию, где она умерла, а оттуда отправиться в Рим, где ее искалеченное тело покоится в земле.

Все дни, предшествовавшие его отъезду, она навещала его – явственно, ощутимо. Женщину, которую он прежде держал на расстоянии вытянутой руки, заменила женщина его мечты, призрак упущенных возможностей. Родители давно умерли, и сестра уже два года как скончалась. А Уильям был далеко. Его самого очень мало интересовало лондонское сообщество, мнение которого прежде так сильно его заботило. Он мог поступить, как ему заблагорассудится, мог поселиться на Беллосгардо в одном доме с Констанс, а мог сподвигнуть ее найти два дома рядом в какой-нибудь прибрежной английской деревушке.

Теперь он думал о ее мертвом теле, о комнатах, которые наполняла аура ее страстной натуры – ее книги, ее памятные вещицы, ее одежда, ее бумаги. Она предпочитала эти комнаты большинству людей. Комнаты были ее сакральным пространством. Он начал воображать ее комнаты в Венеции – Каса Биондетти, потом Каса Семитеколо, и ее комнаты в Оксфорде до того, как она покинула Англию. Теперь он тосковал по этим обиталищам, словно был с ними знаком, словно у него имелись резоны скучать по ним. Он увидел ее фигурку, такую аккуратную в каждом движении, порхающую по этим комнатам, и начал осознавать, почему изначально отказался ехать в Венецию после ее смерти и в Рим на похороны. Ему пришлось бы уйти от нее, пришлось бы узаконить их расставание. Лишиться отношений, таких неопределенных, исполненных надежд и возможностей, и столкнуться с ее отсутствием во всей его непоправимости. Он ей больше не нужен.

Ощущение, что его резко и яростно отвергли, каким-то образом приблизило Генри к Констанс. Теперь перспектива оказаться в ее комнатах в Венеции, взглянуть на ее бумаги, побыть в атмосфере, созданной ею, начала его увлекать. Он скучал по ее обществу и в ожидании отъезда в Италию, гадал, всегда ли он скучал по ней так же, и если только теперь, когда это не грозит ему никакими последствиями, может ли он позволить себе потакать своим желаниям в полной мере?

Дожидаясь в Генуе сестру Констанс Клару Бенедикт, Генри написал Кэй Бронсон и попросил ее зарезервировать для него комнаты в Каса Биондетти, которые Констанс занимала прошлым летом. Условия те же, писал он, и было бы желательно, чтобы падроне готовил для него как для мисс Вулсон, памятуя, как довольна была его подруга хозяйской стряпней. Он не удивился, когда ему сообщили, что комнаты свободны. Дух Констанс вселил в него уверенность, что так и будет. Даже теперь, два месяца спустя после смерти, она его направляла.

Американский консул пришел вместе с ними, чтобы снять печать, которую наложили власти на апартаменты Констанс после ее смерти. Внизу их дожидался Тито, ее гондольер. Миссис Бенедикт с дочерью молча стояли, пока отпирали двери обители смерти. Генри показалось, что они не сразу решились войти. Он стоял позади, пытаясь верить, что дух ее не блуждает по этим покинутым комнатам, что здесь только ее бумаги, ее пожитки, безделушки, вещицы, которые она любила собирать. Теперь он еще острее ощутил, что она все планировала и предвидела. С ее любовью к деталям она способна была предвидеть появление консула, слом печати и лодку, ожидающую внизу, и еще она могла вообразить, как трое стоят у двери в ее жилище – сестра Клара Бенедикт, ее племянница Клэр и ее друг Генри Джеймс. Такова, думал Генри, была ее последняя повесть. Они все играли свои роли. Он наблюдал, как две американки в страхе сторонятся выхода на маленький балкон, с которого она выпрыгнула. Констанс наверняка очень точно представляла себе их лица и, уж конечно, лицо Генри, наблюдающего за ними с холодным сочувствием. Она улыбнулась бы про себя, зная эту его способность тщательно скрывать свои подлинные чувства даже от себя самого и ничего не говорить. Таким образом, вся сцена, происходившая в ее комнатах, каждый их вдох, выражения лиц, каждое сказанное и несказанное слово – все принадлежало Констанс. Генри не сомневался, что она не раз с иронией и интересом рисовала себе эти сцены, уже зная, что умрет. Они были ее персонажами, она написала для них сценарий. И она предвидела, что Генри узнает руку мастера, создавшего эти сцены. И само это узнавание было частью ее грезы. Не важно, на что он смотрел и что думал, он ощущал четкость ее плана и как будто слышал ее грустный смех: до чего же легко оказалось манипулировать сестрой и племянницей и как сладко управлять действиями друга-писателя, который, судя по всему, пожелал от нее освободиться.

Мать и дочь Бенедикт не знали, что делать. Они наняли Тито, чтобы возил их по городу. Очень скоро они уже души в нем не чаяли. Они искали утешения в обществе друзей Констанс, но когда им рассказали, что Констанс нашли еще живой, что она лежала на мостовой и стонала, умирая, то сделались еще безутешнее. Они плакали всякий раз, входя в комнаты Констанс, пока Генри не почувствовал, что, если бы Констанс могла это видеть – а может, именно это она и предвидела, – пожалела бы о том, что совершила. Она никогда не была настолько жестокой.

В практическом плане ее сестра и племянница оставались совершенно беспомощны. Сперва они не хотели касаться бумаг Констанс и, кажется, были рады оставить все как есть. Похоже, они никак не могли поверить, что она мертва, и считали, что прикасаться к ее вещам значило бы предать забвению их владелицу.

Через несколько дней растерянности и горя, смягченных стараниями друзей Констанс, пытавшихся обедами, ужинами и посиделками отвлечь и утешить сестру и племянницу, Генри, которому вручили ключи от квартиры, договорился с ними о встрече. Констанс оставила множество бумаг – незаконченные или неопубликованные произведения, письма, отрывки, черновики. Он не касался их в предыдущие визиты, но составил себе воображаемую карту, где что лежит. Он предвидел, что, если придется вступить в сражение с дамами Бенедикт по поводу того, что следует оставить, а что – уничтожить, он проиграет. И, дожидаясь их, решил всячески избегать споров.